Ума палата

Юра, мы не!

Перед прямым эфиром «ЧГК» включил ОРТ. Там толстый начальник Роскосмоса разговаривает с корреспондентом. У корреспондента явно стоматит. Пятна вокруг рта. У меня такое было в старшей группе детского сада.
Рогозин бормочет-бормочет: о том, что бюджета не хватает, людишки не те, песни так себе… И тут как рявкнят в камеру:
- Юра, мы ничего не проебали! Юра!
И тут корреспондент заплакал, широко улыбаясь стоматитным ртом.
И прошептал, сквозь слëзы:
- Иисус воскресе.
- Воистину, - ответил начальник.
Я тоже всплакнул.
Ума палата

Весна 1907

Ира приходит в самый неподходящий момент. То я разговариваю по телефону с женщиной, то лига чемпионов, то смотрю в окно и слушаю «Ни шагу назад»…
Она приперается без звонка. Мне всегда приходится открывать ей дверь.
Тёмная, кудрявая, всегда взмыленная, будто поднималась на мой десятый этаж пешком. Я открываю дверь. Она кивает, заходит и молча разувается.
Я возвращаюсь в комнату, сажусь обратно за стол.
Ира плюхается в кресло напротив и начинает хрустеть кукурузными подушечками, что лежали в мешке на столе.
- Работаешь? – спрашивает, кивает на ноутбук.
- Тружусь.
- Прочитала твой рассказик про мальчика с Фермы.
- Узнала Ферму? – удивился я.
- Ещё бы. Село Александровское, Николаевская дорога…
Ира бывшая проститутка. Мы познакомились лет восемь назад в салоне на Новочеркасской. Я был страшно пьян. А Ира рассказывала, что её любимое произведение «Улитка на склоне» Стругацких. Странная баба. Я повторял, что никогда не видел такой красивой груди. И попросил разрешения сфотографировать. Она разрешила. До сих пор натыкаясь на эти фотографии, замираю.
- И как тебе? – спрашиваю.
- Мне понравилось. Правда, слишком мало. Слишком быстро, и резко выбрасывает… Но от тебя большего и не дождёшься.
- Угу, - говорю.
- Ну, ты дурак. – Она улыбается. Потом разворачивает ноутбук к себе. – Нахуя, скажи мне, ты этим занимаешься? М?
- Чем?
- Этой бессмысленной поеботой.
Я подкатываюсь в кресле и смотрю на экселевскую таблицу.
- Ипотека, алименты, да и жрать, понимаешь, иногда нужно.
Ира разочаровано мотает головой.
По стеклу ползёт жирная капля, оставляя длинный след. Мы оба смотрим в окно.
- Ты рад, что наступила весна? Достанешь свой драндулет и будешь гонять?
Я киваю.
- С тормозами беда. Сам, боюсь, не настрою. А денег на сервис нет.
- Я думаю, рано или поздно ты разобьёшься к хуям.
- Тоже так думаю.
Мы долго смотрим в окно. Дождь расширился, разошёлся. Ветер на стройке задёргал фанерные листы, разворошил мусор. Песок потемнел.
- Я знаешь, что тут вспомнила?
Я шумно выдыхаю сквозь губы. Недавно Ира пережила клиническую смерть. У неё больное сердце. С тех пор ей стало казаться, что она помнит прошлую жизнь. Что она также была проституткой в Петербурге в начале двадцатого века. Жила на Обводном канале, напротив Балтийского вокзала. Она рассказывает мне обрывки историй с работы. Но все они вне контекста времени. Всё это могло случиться и в двадцать первом веке. Она искренне верит во всю эту пургу.
- Я помню восьмое апреля девятисот седьмого года. Дождя не было. Дождя не было очень давно. Город высох, наполнился пылью. Только в тени, в колодцах, под дровницами оставался скукоженный почерневший снег.
Небо сухое и солнечное. Правда, всё равно ветер холодный. Даже, кажется, холоднее, чем зимой. Ну, так пронизывал. Понимаешь? Или потому что ждёшь тепла? Часов шесть утра было. Я решила прогуляться. Очень устала. В животе набухло, будто камнями обожралась. А так, вышла, иду. Ветер иголочками по коже. Дышать легче. Хотя у канала пылища. В глаза сыпит.
Перехожу Борисов мост. А там девка стоит. Такая щуплая, бледноволосая. На лице одни скулы и глаза. Смотрю неспроста стоит. Сигануть собирается. Я подошла ближе. Смотрю на неё. Она на меня. Солнце жёлтое в серой ледяной воде. Трамвай бренчит. Ветер гоняет пылищу. Смотрю на неё и понять ничего не могу. Даже спросить не могу. Потом она отворачивается, долго смотрит в воду, и прыгает. А я стою и пошевелиться не могу.
И знаешь что, Максим?
Я посмотрел на Иру. Она плакала.
- Это я была. Это была моя последняя весна.
Мы ещё посидели немного, и я выпроводил Иру. Мне нужно было работать.
Ума палата

Преображенское кладбище

Женщина в медицинской маске на подбородке, будто с бутафорной бородой, внимательно читает толстый кирпичек «Сто лет одиночества». Рядом развалился короткостриженый мужик с разбитым правым кулаком. Он играет в шахматы на телефоне.
Слева юная женщина в старушечьем мышиным пальто и голубом берете.
Этот берет режет мне глаза. Я вспоминаю синее небо и 1877 год, село Александровка в предместье Петербурга.
С ребятами мы больше всего любили играть на новом кладбище, которое за несколько лет разрослось, как жирная грибница во влажном лесу. С нашей стороны железки открыли отдельные участки для иноверцев.
Совсем рядом с моим домом по Преображенской дороге. Если они будут так помирать, и расширять кладбище, то и наш дом скоро снесут под могилы.
Мне нравится разглядывать могилы, особенно еврейские. Они большие, дорогие и торжественные. Я не умею читать, но по буквам, по золотым росписям мне нравится отгадывать, кто тут похоронен. Представлять, как он жил-жил, а потом раз и слёг навсегда под землю. Мне уже девять лет, и я отлично считаю. Меня дед научил. Дед очень умный. Правда, он уже не ходит. Только лежит и хрипит. Скоро он умрёт. Не могу представить, как он будет лежать под землёй.
Я смотрю на числа, считаю, сколько человек прожил. Вот, мальчик. Он младше меня на два года, а уже в могилке. Интересно, как звали этого Авраамку? Как он умер и зачем? Но конфеты ему уже точно ни к чему. Мы с ребятами едим их без зазрения совести. Хотя бабушка говорит, это грех. А я думаю, у него в раю там этих конфет – обожрись.
Ещё я думаю, что будет со мной, когда меня положат в могилу? Неужели ничего? А ещё – навсегда? И я всегда там буду лежать? Всегда-всегда?
Мы с ребятами играли в камешки. И мне выбили глаз. Тем же летом. Когда было синее-синее небо. У меня было заражение крови. Так сказал врач. И я у мер.
Юная женщина поднялась, прихватив беретку из синего-синего неба. Она ушла, но застыла на сетчатке моего глаза, который стал немного побаливать. Я ещё посижу. Мне на следующей.
Ума палата

У Нарвских ворот в 1945

Это была ранняя осень 1945 года. Полуразрушенный, облезлый город. Дырявые дороги и штаны. Безногие, безрукие, безглазые ветераны в выцветшей, маслянистой форме, с висюльками медалек на острой груди. Папиросы в кривых обожженных губах. Дымок поднимается в светлое, сентябрьское небо, смешиваясь с дымом из труб заводов и кочегарок. Из-за Нарвских ворот, переваливаясь с бока на бок, по неровной дороге, дребезжит трамвай, сотрясая землю до самого сердца. Люди проходят мимо: с авоськами, чемоданами, котомками. Истошно сигналит грузовик, бабка с ягодами в корзинке кричит, оборванцы дети свистят. Я стою на площади со смартфоном в руках. Сети нет. Навигатор не находит спутник. Начинаю фотографировать всё вокруг на телефон. Без интернета эти фотографии бессмысленны. Решил, залью, когда появится сеть. Лет через шестьдесят точно. Заметив мои манипуляции с фотокамерой, глядя на отражение мира в большом экране телефона, ко мне приблизилась девушка. Две косички, выпуклая грудь, синие глаза, приоткрытый от удивления рот с алыми губами. Стоит, моргает длинными ресницами. - А что это у вас? - спрашивает протяжно. - Телефон такой, - отвечаю. И чтобы показаться более значимым, достаю из сумки планшет. Включаю. Двигаю пальцем по экрану. - Хотите, я вас сфотографирую, а потом покажу всему миру? Щëлкнул. Девушка ахнула. - Вы иностранец?! - Я коренной ленинградец, - ляпнул я, вздёрнув подбородок, - мой прадед Зимний брал. Девушка недоверчиво посмотрела на меня, и особенно на мои кроссовки «умбро». - Мой дядя участвовал в октябрьском восстании, ему сорок шесть лет. Я не нашёлся, что ответить, а стал играться с фильтрами «фотошопа», превращая мою собеседницу простушку в викторианскую королевну. Подошёл наш трамвай. Я сказал кондуктору, что мне обязательно нужно попасть в тридцать девятый год, когда ещё была жива Крупская. - Крупская, - сказал я, - моя героиня, - образец ума и всяческой добродетели. Я приду к ней, брошусь к ногам и скажу «Надежда Константиновна, я люблю вас, и хочу посвятить вам свою жизнь!» Пассажиры меня поддержали, а кондуктор так и вовсе заплакала. Только трамвай не поехал в 1939 год, а поехал по проспекту Сатчек, в сторону моей работы. Как известно, утром мне на работу.
Ума палата

Лето

Все говорят, что ты страшная дура, ты говоришь: я конченный пидор.
Как прекрасно, что мы стоим друг друга.
Ты красавица, я Квазимодо. Твоя улыбка покоряет мир. Мой ум не вмещается в коробочку. Я слушаю разных людей, их словечки, как снежинки плавятся на моей горячей коре.
Я жду, когда ты разденешься и раздвинешь ноги. Это лучшая поза в твоей жизни. Мне нравится смотреть глубоко…
Я провожу языком по твоим бëдрам. Чувствую твою дрожь.
Сотый автобус подходит к остановке. Пора завязывать. Длинный человек шагает в арку из рыхлой сублимации весны и времени. Ты стонешь. А он цокает каблуками кроссовок.
Снежинки падают в мой мозг. Твоя улыбка топит чужие акаунты. Твоя улыбка это полный пиздец.
Внутри чëрной Карповки чëрные карпы. Я рассказываю великану, как мне плохо без тебя. Он смеëтся. И я тоже. Я, как буква ë.
Скоро лето. Скоро лето. Скоро лето.
Ума палата

Зависть

В Петербург пришла осень. Холодный ветер, как твои руки. Серое небо – глаза, плëнка льда на Смоленке, как твоя улыбка.
Кувыркаются ветром по сухому асфальту пыль, мусор и жухлые листья. Чëрные кляксы летят на юг.
Всегда завидовал поэтам, которые в одной короткой фразе концентрируют столько смыслов. В моей голове блуждают тысячи беспризорных слов.
Всегда завидовал музыкантам, которые в коротком музыкальной фразе концентрируют столько эмоций. В моей глотке столько беспризорных чувств.
Всегда завидовал писателям, то, как они создают и упорядочивают целые миры, эмоции и смыслы.
В моих карманах, нагретая телом мелочь.
Всегда завидовал твоему мужу, который всегда может спать с тобой.
Ума палата

Т3

Этот заброшенный Т3 на Кораблях напомнил мне середину нулевых: как я, двадцатилетний уëба ехал из Чикаго в Сан-Франциско. В обдрипанном транспонтере с двумя близняшками и чуваком по имени Биф.
Я всë подъëбывал его:
- Биф Танен?
А он не въезжал. Полный долбоëб.
У меня совсем не было денег. Но очень нужно было попасть во Фриско. Найти друга, и только так улететь из проклятой Америки.
Каждый день я писал письма любимой женщине в Петербург. Но при этом Джоди (одна из близняшек) полностью завладела моим сердцем. Со мной нередко так случается.
Она улыбалась, а я грыз ржавые бока автобуса.
Я умирал от американской жары. А ночью мне снилась петербургская зима. Зубастая метель над Фонтанкой, жëлтые фонари ледяной Обуховской обороны. Холодная пустота Форфоровского на Ломо…
Помню, где-то в Огайо мы сняли мотель, чтобы помыться и нормально поспать. И я проснулся от того, что Биф трахал Джоди. Я лежал рядом. Я слушал еë стоны.
Мне было очень жарко. Невыносимо жарко.
До Калифорнии с ними я так и не доехал. Мы расстались в Неваде.
Я очень хорошо помню тот синий Т3. Жару и свои ледяные сны.
Ума палата

Дневник настоящего человека

Дневник настоящего человека. Ч.1

5.37. Проснулся от радостного чувства тоски. Собака скребётся в угол. Луна застряла в глотке. В подушке шабуршат мыши.
Встал, выпил воды из-под крана. Как хорошо тушить утренний пожар.
5.49. На улице холодно, как на стенках желудка и души, что в общем-то, одно и то же.
Покурил немного ручника. Голова налилась приятным свинцом. В путь.
6.50. Приехал в деревню Пулково. Небо подёрнулось железной ржею.
Закинулся Дядей Васей. Немного эфедрина всегда вселяли в меня жуткую надежду.
7.30. Посадили в самолёт с названием "Беда". Капитан Врунгель приветствует на борту. Он в короткой юбке. Явно без трусов. Порывы ветра обнажают срам.
Меня посадили с очень красивой жирной бабищей. От неё вкусно пахнет чесноком. Я размышляю, как тактично трахнуть её в сортире. Спасибо, Дядя Вася.

Дневник настоящего человека. Ч.2

7.25. Приехали в деревню Внуково. Мне позвонил внук. Говорит: "Деда Рик, мама застукала меня с Саммер. Всё потому, что секс-робот, что ты купил мне на Си-зет 606 переполнился под горлышко и сломался.
Я ответил ему: "Дорогой Мортимер, я всегда говорил, что твоя гиперсексуальность не доведёт до зла. Будь собой и будь, что будет, как завещал Фока".
В сортирную кабинку, где я уединился с жирухой, ворвался капитан Врунгель.
- Вы курите?! - закричал он, раскручивая свою пачку, как балерина из Вышнего Сволочка.
- Это всего лишь жмых, - показал я тускнеющий на глазах хабарик.
Врунгель взглянул на меня пристально, как большеносый охранник Собчака в 1994-м году, когда я прорвался через толпу зевак и закричал "Анатоль". Просто "Анатоль".
Мне нравится это имя. Я сказал об этом жирухе. Она обиделась. Сказала, что её вообще-то зовут Кристина. А я проклятый эгоист.
Ну, мне все женщины об этом говорят. Хотя я считаю, что это совсем не так.
Во Внуково светит огромный внук, похожий на блин с маслом.
Да, немного гычи сейчас бы не помешало.
Кристиночка, родная, прощай навсегда. Я полюбил тебя, как никого и никогда.

Дневник настоящего человека ч.5

Только что получил в личке странное сообщение. Копирую сюда без правки.
- Зур, Подонок, Максим, или как там тебя? Как ты посмел так говорить обо мне, после всего того, что мы пережили вместе?! Как тебе не стыдно врать про меня? Я не Анатоль, сколько тебе говорить, недоумок?! Жируха? Я жируха? Я вешу 51,3 килограммов. Какой чеснок? Я душусь "Ком Дэ Гарсон". А ты вонючий ублюдок. Ещё и при мне лез к стюардессе. Бедная девочка. Зачем ты называл её "Капитан Врунгель, прикрой срам"? Ты подонок. Если бы не я, тебя посадили бы. Ненавижу тебя.
Твоя Кристиночка.

Дневник настоящего человека ч.8

Здравствуй, свет зрачков моих, Кристиночка. Я приехал на попугайные горы. В машине мы употребили немного Барби, и потому я ёжик. А на Ломоносовской выходить, твой дядя никогда не умрёт, пароход Кусто. Люблю твои белки. Это самые красивые белки.
Но, как ты знаешь, барбитураты быстро выветриваются из жирных голов. А у меня жирненькая, квадратная, как у тебя.
На Страусиных горах я познакомился с прекрасной женщиной из Вьетконга. Она помнит самого Джона Рэмбо и его пленение. Мы выкурили трубку мира с грызлом и стали смотреть на пеликановые горы сквозь две дырки а глазах. Никаких линз или стёкол там не было. Нгуен (так её звали) настолько понравилось смотреть сквозь дырки измерения, что она позвала подругу Чен. Три часа двенадцать минут мы смотрели сквозь пространство. Хотя, мне ужасно хотелось смотреть на твои чулки и бёдра над ними (или под ними?).
Пришли мне фото. ПРИШЛИ!
Твой Джон (Рэмбо - Ленинградский жеребец).

Дневник ненастоящего человека ч.19
Финальная

Здравствуй, Кристина. Пишу тебе из дырки сознания. Я совсем спёкся, кожа облезла, волосы выпали, и ногти, и зубы. Меня положили в уголок у метро "Молодёжная". Когда я сам был молодёжью, здесь жила одна женщина, под дверями которой я сидел, и подобно собаке, скулил, и не пил и не ел и даже выл на луну...
Я лёжу у Молодёжной и снова вспоминаю будущее. Оно похоже на дырку внутри отверстия. Люди проходят, думают, что я старый, коростовый снег. Бросают в меня окурки и просроченные билеты "Тройка". Ржавый диск солнца закатился за серыми партьерами домов. Актёры гавкают и каркают. Холодный апрельский ветер раскидывает обрывки людей по мостовой. Раскидывает мои буквы, которые казались смешными, а на поверку - трещины в сухой земле. Гоняет пыль, создавая маленькие смерчи и теребит пакши чёрных деревьев. Я встаю. Потому что надо выпить. Потому что весна пришла.
Ума палата

Эколог поэт

Снимок экрана 2021-04-02 в 17.15.09


Здравствуй, мой золотой дружок. Можно я буду тебя называть золотым дружком? И тебя тоже! Хотя ты и женщина, и другом называть тебя никак нельзя.
Впрочем, я отошёл от главной темы: лицапрозыру. Эта рубрика – моё главное изыскание в жизни.
Сегодня я познакомлю тебя, моё золотко (можно, я буду так тебя называть, милочка?), с Экологом Пащенко.
Он не поэт, он эколог, о чём свидетельствует фото- представление на его странице. Там же и стихотворение собственной руки:
дозиметр в снег
дыра и кусачки
эколог не может
на месте стоят…
конечно колени
дрожат как от срачки –
ведь могут оттуда
те дурни стрелять

У меня вопрос к тебе, моя золотинка: у тебя от срачки дрожат коленки? Бывает такое, что ты направляешь в туалет и страх косит твои ноги. Ты хорошо помнишь: зайдёшь в сортир, положишь свой золотой зад на стульчак, а оттуда пальба. И ведь могут попасть. Унитаз то небольшой, а зад у тебя большой. Что-то мне самому страшно стало…
Страшная судьба у Эколога.
Но посмотрим другие произведения Пащенко. Вот, под рубрикой «эротическая проза» стихотворение под названием «по расписанию с утра он должен онанировать»

но тут
пришла
домой жена

и спортила картинку...

Я долго размышлял над этим произведением. Но более всего над глаголом «спортить». Я правильно понимаю, золотушка, его корни в слове «спорт»? Что сделала жена с онанизмом мужа посредством спорта? Заставила мастурбировать на время? Под фотофиниш? Я прошу пояснений!

Следующее произведение из той же категории под названием «Спросил жену - потратишь миллион в неделю?»
СКАЗАЛА ДА

осталось их достать

так вот куда уходит бабья сила мысли

что их в постели тело

как тюленье

убить в неделю миллион

поверьте

какая тут эротика
ваш мать

Тут я вообще ничего не понял. Про тюленя понял, про бабью силу ничего. Бабья сила в тюлене? Ваша мать понял?

А вот нежное: «море медуза и твой животик»

уже тридцать лет

а как вчера

и ночью

от жгучих щупальцев

медузы красной

я просыпаюсь

но

рядом жена


Я понял! Жена Пащенко не даёт Пащенке покоя! Она стреляет ему в зад из-под унитаза! Она тюленит его в постели и разбазаривает миллионы ежедневно.
Сложное расследование у меня сегодня было. Больше читать не могу. Устал. Прощай. мой золотничок.
Ума палата

Выставка

Чудом добрался из Обнинска в Москву.
Хожу, пялюсь по сторонам. Неплохой город Москва. Почти такой же, как Петербург, только дома уродливые, люди добрые, и пиво невкусное.
А сегодня вечером я забрëл в Гостиный двор. Конечно, это не наша знаменитая Гостинка, но в эти дни здесь проходит выставка картин Ольги Громовой
Я ради этого заехал в Москву, хотя из Обнинска есть прямой экспресс «Калуга-Амстердам».
Всем москвичам я страшно рекомендую посетить эту выставку. Но ежели не послушаете меня, станете, как сталинисты.
А послушаете, полюбите бабок и котиков. Как полюбил я (на мгновение).
А ещё одна еë картина напомнила Настьку… Но об этом я сейчас не готов говорить.