Ума палата

Усы Леонсио

- Енто из старинного сериала «Рабыня Изаура», - сказал скукоженный, как отросток на морозе, седой дед на художественной выставке. – Мы с друзяками наряжались рабынями, - продолжил он, охаживая такую же престарелую бабëнку. - А потома прибивали одну из нас к дереву, и пытали. Дед ухмыльнулся. - Но я не помню, про что ентот сериал. Наверное, кто постарше расскажет. Я то совсем мальцом был… - Пидор старый, - прохрипел я, прекрасно помня усы сеньора Леонсио и его зловещее «Я тебя сделаю, Изаура».

Война

За российский футбол!

Этот текст я хотел написать ещё несколько месяцев назад, но решил дотянуть до Евро, когда просыпается всеобщий интерес к футболу в нашей абсолютно аспортивной (употреблю такое слово) стране. И даже юные девочки, поклонницы певцов с мерзкими голосами, вроде Ивана Дорна (намедни я узнал кто это!) спрашивают своих мальчиков, глядя на огромный экран в кабаке: а в сборных постоянные составы каждый год, или они могут меняться?
- Меняются, - авторитетно подтвердил юноша, который родился, когда я уже умер.
Меняются, но только не в нашей стране, не с нашим футбольным руководством, не с нашим гениальным тренером.
Меня очень забавляет этот псевдоинтерес. Однако, такого, что было 3 года назад на мундиале сейчас не случилось. То ли потому, что Евро20 разбросан по всей Европе, то ли у людей в нынешние весёлые времена других забот хватает. Но этих временных бойких футбольных поклонников вылезло нынче совсем немного.
И всё же я выскажу своё (неавторитетное мнение). Эта сборная – худшая из всех тех, которые мне удалось наблюдать. Двадцать три года из общих тридцати лет её существования – это не так и мало.
Она была плоха уже на прошлом «мире» (не смотря на рекордное место). Но поставить рекорд на домашнем чемпионате – это не новость. Корейцы подтвердят. Однако, даже в той, трёхлетней давности сборной ещё оставались люди, способные изменить ход одного матча, был голкипер, в конце концов!
Эта же команда настолько отвратительная, вялая, скисшая в чемпионате России с маринадом в виде лимита на легионеров, что я не верю в искренность её сторонников и защитников.
Возможно, эта мысль будет кому-то неприятна и непонятна. Но настоящий болельщик российского футбола должен болеть за полный разгром этой сборной. Даже ничья с финнами может иметь печальные последствия. И Черчес будет продолжать свои махинации с местами в сборной, нести ересь в своих интервью и рассказывать, какой он гениальный тренер, употребляя о себе исключительно «Мы, Великий Черчес». Только три безоговорочных поражения могут что-то поменять.
Футбол не может существовать вне политики. Большой футбол никак не может быть оторванным от страны. И все эти коррупционные схемы, которые укрепляют вертикаль и наше «великое самосознание» точно так же действуют в большом футболе. Боюсь, что даже смена Великого Черчеса мало что изменит. Но всё же, мне хочется верить в чудо. Как минимум в то, что не будет всяких шуниных и семёновых, которые говорят «Не знаю, как команда, а я сыграл хорошо. А Лукаку вообще гондон». В команде, где я играю, есть такой персонаж. Он после матча говорит так «Ну и что, что мы прогорали ноль – десять. Зато я сыграл хорошо»!
Буду искренне болеть за финнов. Очень надеюсь на их победу. Хотя будет нелегко. Как выразился Уткин, такие команды, как финская сборная – лучшие клиенты черчесовской сборной. На них и зиждиться вся слава «Стаса – ты космос» и Великого капитана – мускулистого порно-стримера.
черчес
Ума палата

Победа и слëзы

Таких криков радости не звучало, даже когда Ливерпуль сравнял счëт в безнадëжной игре с Миланом.
Это верещали я и Серяк. Мы прыгнули друг на друга, обнялись и заплакали от счастья.
Будто Алонсо с Джеррардом вечером 25-го мая 2005 года.
Весь матч мы проигрывали 1-4. И за 7 минут до финала, не только сравняли, но моими с Серяком стараниями забили пятый…
Этот прекрасный день я запомню навсегда. И пусть тут повисит картина с героями. Не так часто я говорю о них в таком ключе.
презрительно фыркаю

Уважание

Вчера в компании умных, интеллигентных людей обсуждали, какую старушку я смог бы трахнуть. А ответил, что смог бы трахнуть не только старушку, но и старичка. Все посмотрели на меня с уважением.

Ума палата

Юбилей

Шестого июня 99-го года я проснулся днëм одетым, в кресле.
Почистил зубы и отправился в центр. На улице стояла ужасная жара.
День был выходным, праздничным. Люди плавали по Невскому, как вяленая корюшка в паровой кострюльке.
Дребезжала крышка неба, дурацкая музычка плясала в громкоговорителях. Я шëл руки в брюки, в дырявые карманы.
По кругу площади Искусств были расставлены сцены, с которых престарелые поэты пели свои скучные стихи. Я задержался у сцены, где престарелая тридцатипятилетняя поэтесса смешно пищала «Тебе тебе тебе родной поэт, моя судьба и моë лоно…»
Потом я пошëл на Мойку 12. Там проходила бесплатная экскурсия в комнату с кушеткой, где когда-то возлежал Поэт.
Потом вернулся на площадь Искусств, в этнографический музей. Туда тоже пускали бесплатно.
Я брëл среди всякой ассирийской рухляди, размышлял, что праздник совсем не праздничный. И алкоголь я в те времена не употреблял. Как вдруг мне на встречу идëт голая баба!
Совсем голая. Только рисунок на красивой наливной груди. И я пошëл за ней, как крыса за Нильсом.
Мы зашли в зал с азербайджанскими коврами, а там… множество голых женщин. Ещё художники были. Они разрисовывали этих женщин. Оказалось, в этнографическом музее проходил фестиваль бодиарта.
Домой я поехал поздно вечером удовлетворённый и счастливый. Это был лучший юбилей Пушкина.

Ума палата

Гибель от бега

Сегодня я чуть не умер. Натурально! Так плохо мне не было никогда.
Я побежал. Я проснулся ближе к двенадцати. Голодный и злой (во сне одна женщина от меня ловко убежала). И тогда я решил, что не позволю таких выкрутасов более. Я должен быстро и долго бегать.
Вскочил (через час) и побежал. Плохо мне стало уже на третьем километре. Но я подумал: я молод и силëн, это всë похмельная хандра, это всë чепуха.
И добежал всю десятку на приличном пульсе.
Пятьдесят минут, как вечность. Даже весëлая музыка Егора меня не подбадривала.
Причины? Может, жара? Может, длинные песчанные отрезки? Может, сильный встречный ветер? Может, сильный голод, и падение сахара? Может, старость?!
Нет, нет, нет. Я не верю.
Я забежал домой, красно-синий, как чей-то дурацкий стяг. Упал на кровать и стал умирать.
Мне очень плохо. Я не шучу. Возможно, это последний мой текст. Возможно, Я последний.
PS Мне позвонили, предложили выпить пива. Схожу. Пиво перед смертью сам Авраам завещал.
Ума палата

Плохой

Люба сказала, что я плохой. Привела шесть неоспоримых фактов.
Я ответил, что я никак не могу быть плохим. У меня в блоге написано, что я хороший.
А Люба сказала, что это я сам же и написал.
А я ответил, разве так важно, кто написал, если написано?
А она ответила, у тебя в блоге написано, как ты убил бабу куском льда, А потом трахнул труп. И что же, это неважно?
Это важно, но не имеет отношения!
Очень даже имеет!
Люба привела ещё шесть неоспоримых доводов, что я плохой. Только наоборот, как негр – американский футболист. Слова обратно влетали в еë рот.
Потом позвонила моя жена. Я быстро оделся и пошëл домой.
Ума палата

Хорошо и хороший

Хорошим быть хорошо, а плохим - плохо! Вот что я вам скажу.
Когда я был маленьким - мне казалось, я очень хороший. Когда я стал средним - мне стало казаться, что я очень хороший. Когда я стал большим - мне стало казаться, что я очень хороший. А теперь, когда я вырос совсем (бесповоротно) мне кажется, что я очень хороший. Может быть, не настолько хороший, как некоторые очень хорошие. Но мне кажется, достаточно хороший, потому что раньше я думал, что я хороший, а теперь я думаю, что я тоже хороший. Значит, я, в самом деле хороший? Ведь если бы я был плохой, я бы не думал, что я хороший. Мне кажется, это всё очень правильно и хорошо.
Ума палата

Главный вопрос

Откопал в архиве свой голос. Похож на перетянутую струну. Поворачиваешь колок, и голос съезжает на хрип.
Не пение – крик. А какой текст: «Не мечтаю о прошлом, а просто иду». Это умудрëнный седым опытом девятнадцати летний чувачок… Не мечтает о длинном, богатом прошлом.
Зато теперь, как ярко я вижу его. Он говорит моим голосом. Он поëт с моей манерой, разве что грубее. Странно, столько лет прошло, а тембр не изменился. Хотя раздвоение произошло. Это всë же не мой голос, и, значит, не я.
Хотя прекрасно вижу свою комнату, плед с тигром, покрытое коростой льда окно, «Радуга 412» на комоде. Рябит экран. Рябит будущее, ярко и тепло.
И худая луначарка в моих руках, в его руках. Моя первая гитара.
Она у меня и сейчас есть. На балконе валяется.
Двоë по две стороны плëнки. Щëлкает магнитофон. Рассыпается калейдоскоп. Остановка.
Чëрная, февральская ночь 99-го, как в лотке фото-проявителя растворяется в сепию белой ночи июня 2021-го.
Кто ты? Главный вопрос, который задаëт он всë это время. Кто ты? Спрашиваю я.
Я вижу, как время разделено магнитофонной плëнкой, будто живой коллаж. И чем дольше смотрю, чем дольше слушаю эти песенки из 99-го, тем дальше отодвигаюсь от них обоих.
Отворачиваюсь, и в сомнениях разглядываю стеллажи с водкой.
Вот главный вопрос!

Ума палата

Узоры

Я напишу о текстах, о своих текстах. Дело в том, что я могу писать и говорить обо всëм, даже о том, о чëм мне стыдно и чего совсем не хочется…
Я посчитал: за этот месяц я написал всего два текста. Никогда такого не было. Всегда буквы разрывали мою глотку. Впрочем, и теперь слова, как мелкие красные муравьи соорудили своë многомиллионное жилище под моими черепными костями. Они ползают, и вылезают из носа, рта, и даже из слëзного мясца глаза.
Они отражение нескончаемых эмоций, которые стучат в моих руках, шумят в крови и воют в сердце.
Всего два рассказа. Первый про слабоумного Джоню, пасху и пьяненького Христосика, второй про Новую Голландию.
Я так радовался, когда я его написал. Мне так понравилось, как злые смыслы раскалывались одним движением ума. И было даже не важно, какую хуйню мне писали в малочисленных комментариях про Сорокина и прочее. Я подумал, как мне важно, чтобы понравилось самому.
Однако, однако, однако… Но. Нарисовалось «Но». Каждый раз, когда мне хотелось схватиться за электронное перо, я одëргивал себя. Точнее оно само одëргивалось. За «Голландию» меня вычеркнул не один десяток людей, а некоторые и вовсе забанили. Самое важное, что ты чувствуешь сам. Но от чужого внимания или невнимания никак не отделаться. Мне даже, несмотря на просьбы, не собраться с силами, чтобы склеить злосчастный второй день Псковского велотура. Всë потому, что кое-кто сказал, что это не то…
Всë чаще я стал писать в голове. А потом даже слова стали казаться слишком простыми и пустыми. Всë это стало превращаться в узоры на чувствах, которые двигаются вместе с лимфой по рукам.
Я еду в автобусе. Слушаю музыку. Совершенно разную музыку: от Морриконе, Баха до Дунаевского и Летова. И оно движется, там, в горле, руках, создавая новое, и беззвучно уходя в серое, одутловатое, как рожа алкоголика, петербургское небо.
Я смотрю в тëмное отражение в двери вагона метро, и ухмыляюсь.
Правда, мне всë равно немного стыдно за ту зависть чужому, вашему успеху, за ту зависть, которая иногда выскакивает, как глупый некрасивый прыщик.
Так уж выходит.