Ума палата

Страхи детства

- Вы навсегда запомните детский сад, - ревела заведущая Любовь Ивановна.
Она знала все наши страхи, играла этим. Она знала, что я, к примеру, больше всего в жизни боюсь крыс. Беспощадная заведующая приказала мне, поймать одну (они стаями бегали по кладовке и кухне) и позировать с ней. Ещё она велела Марине Леоновой гладить эту крысу.
- Да, смотри, не сожри мне её, - приговаривала Любовь Ивановна, страшно ухмыляясь, - вы, корейцы, всё жрёте.
- Я ру-усская, - дрожащим голосом ныла Марина.
- Заткнись и мацай крысу! – стальным голосом отрезала Любовь Ивановна.
Для диатезного Лепешива ничего не придумали. Он и так боялся даже собственной тени. Стоял с растопыренными глазами и загадочно шептал «Только не оно, только не оно».
Развика заставили держать черепаху. Он ненавидел черепах. И постоянно рассказывал, что в прошлой жизни, когда он был шаманом в Бисау, огромная морская черепаха откусила ему голову.
Ума палата

Ксилофонист

Наш музыкальный руководитель Анфиса Пильичевна (еë отца назвали в честь Чайковского) посадила нас разучивать песню Аллегровой «С Днём рождения».
Каждому выдали инструмент, как из группы Аллегровой. Лишь Толику Мануилову алюминиевые ложки, чтобы он «стучал, как обычно, стукачок дырявый», как пошутила наша нянечка – сиделец.
Мне достался ксилофон. Анфиса Пильичевна сказала, что в прошлой жизни я был ксилофонистом, и что она видела меня в «Пляске смерти» Камиля Сен-Санса.
Надя Сухова стояла рядом и фальшиво дудела в детскую мелодическую гармонику. Когда она уставала, начинала так же фальшиво подпевать «с днём рождения, любви до изнеможения». В тот день я решил, что никогда не свяжусь с фальшивыми женщинами.
Развик радостно тянул меха аккордеона и подпевал басу Анфисы Пильиничны «Стрелки крутятся всë быстрей. Стали бабы на год взрослей».
Рядом со мной посадили Олю Острикову. И только это меня несколько успокаивало. С Олей у меня кое-что было в тихий час. И это кое-что грело сердце.
Я усердно стучал по рëбрам ксилофона и уговаривал себя: никакие пляски смерти не захватят меня, никакой Сен-Санс! Выкусите, демоны!
И чем больше чертей вокруг, тем моложе сердца стук!
Ума палата

Театр Образцова

Смотрю по телеку спектакль попурри «Новоселье. Театр кукол Сергея Образцова» 74-го года.
На сцену выходят нянечки в больничных повязках. В их руках мелкие зародыши людей. Они поздравляют Образцова с новосельем.
Образцов говорит, что на взрослые спектакли детей до шестнадцати они не пускают.
И тут один зародыш выдаëт:
- Если ребенок до шестнадцати лет не стал членом-корреспондентом, то он конченный ребенок. После трëх лет человек безнадëжно тупеет.
Люблю я советское искусство.

Сороковая минута. Там и нашу любимую тему секса поднимают.

Ума палата

Важное

Я жил в то время в небольшом городке Слайго. Мне было лет тридцать. Да, точно. Это был шестьдесят седьмой год, значит мне было ровно тридцать.
Я жил один, в доме номер 6 по Гибралтар Роуд. Не в самом доме, конечно. В квартире. Мы развелись с Джоди сколько то лет назад. Я уже и не помнил сколько. А мне, честно говоря, это и неважно. Хоть пятьсот лет, хоть пять секунд. В любом случае, это неповторимое прошлое. Это всего лишь печать башмака времени на сознании.
Каждый день я ходил на работу. Я продавал кухонную посуду в центре Слайго. Каждый божий день, кроме выходных. В выходные я слушал транзистор или пластинки, и читал.
Но всë это не имеет значения. Все тридцать лет до этого. Даже моя жизнь с Джоди. Всë.
Я помню, как пришëл домой. Как разулся. Не стал включать свет в прихожей. Когда живëшь один, не обязательно включать свет. Впрочем, когда живëшь один, не обязательно даже разуваться. Но я не люблю грязный пол. И крошки в постели тоже не люблю.
И вот, я разулся и пошëл на кухню. Напротив моего окна в ряд стояли старые кирпичные дома и между ними такой же старый клëн. Листья ещё крепкие, хотя и подëрнулись краснотой. Сильный ветер согнул его ветки в сторону, так что между домами я смог видеть кусок залива. Чëрного и бесконечного.
Я стоял и смотрел. Смотрел, пока не стемнело. А потом бурое небо поглотило залив. Включили уличные фонари. Пошëл дождь. И капли ползли по стеклу то вниз, то вверх, покоряясь порывам ветра.
Потом я попил воды и пошëл спать. Вот и всë.
Ума палата

Нации

Удивительные факт: мне, как петербуржцу с 600 летними корнями, только одна нация кажется близкой. Это странно объяснить. Но в путешествиях по России, я чувствую чуждость к чувашам, татарам, бурятам, уральцам, поволжцам, москвичам. Украинцы, и даже белоруссы – понятны, но всë равно далеки и потусторонни.
Да что говорить, даже эстонцы – эти надутые, важные чувачки в пиджаках, которые ходят, задрав куроносые лица. Даже они совершенные инородцы. Почти, как женщины.
И только в Финляндии я чувствую себя, как дома.
Это я выпил дурацкой Лапин Культы и сел смотреть «За спичками».
Леонов – настоящий суомаланен, вот что!
Ума палата

Игорëк

Вот и осень настала. Все люди состарились. Падают на землю сухие, а кто-то мокрый, кто от водки, кто от любви, как Оленька. Оленьке уже 35. Она встречает меня у магазина и плачет. Теперь даже не пытается заговорить. Её большие круглые глаза, как аквариумы с двумя рыбками клонами наливаются, разбухают, трещат по швам, а потом изливаются. И этот треск раздаётся из её горла. Она хотела покончить собой, но у неё есть ребёнок, и потому приходится жить.
Она не говорит со мной. Потому что осенью глупо со мной разговаривать. Моё сердце цвета застиранного неба. Я могу слышать только треск её аквариумных глаз. Оленька протягивает свои руки ко мне, заламывает, пытается что-то выразить. А зачем? Скоро все упадут. Скоро всё умрёт.
Старая Оленька, старая. А осень старит её ещё сильнее. Дырявый асфальт отражается в бледноте её кожи. Жёлтые листья перемешаны в её желтых, ломких волосах. Она жаждет отдать себя мне. А мне не нужно. Мне ни к чему осень. Я простой мужик. У меня встаёт на весну. На весну, блять. Я сколько говорил? Не еби мне мозг, сука. Сколько раз я говорил?!
Она продолжает.
Я ничего не слышу. Только треск её глаз, только шум застиранного неба в собственном трахикардийном сердце, только крики бешенных птиц, тонущих в небесных лужах, только чавканье ботинок в застывающем асфальте, только пение грузовиков своими костями, балками и разбитыми сайлентблоками, только ветер – старый астматик. И ничего более.
Оленька стоит. Смотрит сверху вниз. Из её разбитых аквариумов течёт вода. Бедная моя Оленька. Не может бросить своего уëбка мужа Виталика. Который ревнует еë ко всему подряд, даже мышинному шороху, но не ко мне. Хоть мы и трахались перед его носом.
Бедная дурочка, ты зря плачешь. Меня не волнуют твои всхлипы и причитания. Мне больше нравится запах подгнивающих желудей на коченеющей земле. А не твоя жопа. Мне нравятся кружки в лужах от падающих капель. А не твои сиськи. Мне нравится небо – разорванная жестяная банка из-под «Охота крепкое». А не твои глаза. Твои пробитые аквариумы с рыбкой по имени Игорëк…
Я лежу на асфальте, рядом со входом в «Седьмую Семью», напитанные не еë слезами, а дождём. Напитанный осенью под самое горлышко. И мне нормально. Мне даже хорошо.
Ума палата

Моль

Боков вышел из комы утром

Боков вышел из комы утром девятнадцатого сентября. За окном шёл дождь, гремели грузовики по выбоинам старой дороги Бульвара Красных Зорь. На кухне громко шуршал кипящий чайник, бряцая алюминиевой крышкой.
Боков открыл глаза и посмотрел в потолок. В то место, куда он смотрел, прилетела серая бабочка пищевой моли и застыла.
В комнату вошла Зина Бокова:
- Сашенька, – прошептала она, как дурочка, вскинув руки. – Наконец-то.
Склонилась над лежащим мужем и стала ощупывать того.
- Миленький мой.
Боков неотрывно смотрел на моль. Она не двигалась. Не двигался и взгляд Бокова.
Зина улыбалась и трогала Бокова за руки, грудь и опускалась ниже.
- Господи, как я перепсиховалась. Ты не представляешь. И в гарантийке меня послали. А в Общем фонде даже слушать не стали. – Зина виновато улыбнулась. – Боже, как я по тебе скучала. Сладкий мой.
Её руки спускались всё ниже и ниже.
За тонкой гипрочной стенкой закашлялась соседка – контуженная Антоновна. Она кашляла так громко и надрывно, что казалось, лёгкие её разорвались, как и барабанные перепонки в гражданскую.
Зина опустила руку между ног Бокова и коснулась пальцами члена. Пальцы у Зины были холодными и твёрдыми.
- Отвали, - подал голос Боков, не глядя на жену. Моль продолжала сидеть на потолке и не двигалась.
- Сашенька, я так скучала, - пролепетала Зина. – Так перепсиховалась, так психовала. В Фонде послали, в гарантийке тоже… А куда ещё идти? Десятого опять же кредит. И что мне делать? Что?
Боков лежал, не реагируя.
Антоновна перестала кашлять и громко включила телевизор. Торжественный голос зачитывал новости. Что-то грохнулось у соседей сверху, стены содрогнулись. Моль шевельнулась и перескочила на другое место. Но рядом, Бокову даже взгляд переводить не пришлось.
- Мне посоветовали к одному человеку на Юноне обратиться. Он по-чёрному работает, поэтому берёт в три раза дешевле официалов.
Зина улыбалась и нежно смотрела на мужа, держа свою руку на его животе.
- Сашенька, Саша.
Боков повернул голову и повторил:
- Отвали, я сказал.
В горле Зины заклокотало.
- Но мастер сказал, что гарантий дать не может. После перепрошивки могут произойти сдвиги эмпатии. Ещё сказал такое странное «вплоть до фатальных». Я не знаю, что это значит, да мне и всё равно. Мне главное, чтобы ты со мной был. Сашенька. Сашуленька…
Зина заплакала и снова ухватила Бокова за член. Боков вскочил с кровати.
- Пошла на хуй, я сказал! – гаркнул он и толкнул Зину в живот. Он бы ударил, да первый закон робототехники намертво сидел в его базовых настройках. А ударить очень хотелось.
Зина зарыдала в голос, сидя в углу. Потом зажмурилась, уткнулась в коленки лицом. Сидела так долго и тихо. Потом подняла взгляд на мужа. Тот лежал на кровати и смотрел на моль, застывшую на потолке.
Чайник на кухне почти издох. Видимо, вся вода выкипела. Зина поднялась и пошла на кухню. Выключила чайник. Подошла к окну. Туманный дождь завис над бульваром. Деревья ещё зелёные местами, сгорбились. Машины, переваливаясь с яму в яму, окатывали брызгами неловких прохожих.
Зина посмотрела на подарочную три дэ модельку, изображающую Бокова, что стояла на чистой белой скатерти на кухонном столе. Улыбнулась и подумала: «Зато, как живой. Зато мой».
Ума палата

Было!

На сайте знакомств познакомился с женщиной тридцати пяти лет. Зовут Наталия.
В анкете было написано: «Врач-люблю свою работу! Замужем не было. Есть сын».
Я написал:
- Не было?
- Что не было? – спрашивает Наталия.
- Или было?
- Что было?
- Ну. Что-то ведь было? Не в вакууме живём.
- Ты про ЧТО?
- Я про куни.
- Куни?
- Кухни. Тьху. Простите. букву «Х» пропустил. Хэ, знаете ли, не простая буква. То она лишняя. То её слишком много, когда три.
- Что три?
- Мне нравится ваша любознательность, Наталия. Вы задаёте столько вопросов. А ведь это признак умной женщины.
- Ты чо мне тут пургу наматываешь? – спросила Наталия. – Охуел!
Но если честно, она не так написала. Она не поставила восклицательного знака. Это я его поставил, чтобы вам понятно было, что намерения у меня самые серьёзные.
Ума палата

Плискин

Впервые я смотрел «Побег из Нью-Йорка» в 89 году. Во втором классе. В видеосалоне на Шелгунова. Этот фильм так поразил меня, что я не мог представить, что может быть что-то круче.
Я думаю, ни в одном зале мире публика так искренне не радуется фразе Хоука «Ты же летал на планере над Ленинградом, сможешь и здесь». И мы все смеëмся, и мы все радуемся. Я и эти молодые тридцатилетние бабëнки. Мы смотрим в зале Ленфильма на Каменноостровском.
Я заворожено сижу и слушаю гениальную музыку Карпентера. Титры ползут вверх. Зал опустел. Зажигаются, будто стонут, белые лампы. Я один. Я слышу, как шуршит моя куртка. Это так удивительно, это так странно.
А потом я выхожу на Каменостровский. Осенний город сутулиться прохожими, их напряжëнными лицами. Фигурками на домах. Красными фонарями машин. Свинцовыми лужами. Тусклым блеском витрин. Я слышу, как шуршит моя куртка. Как дышат люди. Как падают звëзды.
Потом стою у подземного перехода на Горьковской. Очень хорошо помню, как тут следак Челищев встречался с тëмным адвокатом. А ещё, как я на той остановке, рядом с мечетью в феврале 92-го ждал трамвай на первую тренировку на Каменном острове.
Шестнадцать лет прошло, А я помню всë страшно хорошо, как Челищев, как свинец, как Снейк Плискин!
Ума палата

Павлик

Если честно, многих ужасно раздражает, что я помню прошлые жизни. Некоторых просто бесит этот факт. Они пенятся, вскидывают пальцами и размахивают клыками. Что за бред ты несёшь?
Меня это нисколько не трогает. Как не трогают и восторги некоторых женщин, которым так нравится слушать про мои прошлые жизни, когда я был, к примеру, проституткой на Витебском вокзале в начале двадцатого века.
Или мальчиком Павликом. Не знаю какие годы. Может, восемнадцатый, может, девятнадцатый век. Мы жили в маленькой полуподвальной комнатушке в конце Офицерской улицы, рядом с Пряжкой. Если честно, никаких названий, кроме этих двух, память о той прошлой не выдаёт. Да и что мог понимать и знать мальчик, который умер от пневмонии в восемь лет? Не читать, не считать он, конечно, не умел. Я помню несколько картинок, но лучше всего запахи. Запах дублёной кожи, навоза, сена. Запах горячих камней. А ещё звуки трескающегося под ногами льда на Пряжке. А ещё помню, как заболел. Как жутко болел живот. Именно живот, а не грудь. И прохладные руки мамы тоже помню.
А потом почему-то сразу 1985-й год. И мы с Голубевым играем в «минус пять» об стену нашего седьмого дома на Александровской ферме.
Мячик у меня был серый, кожаный. Мне мама на день рождения в Гостинке купила.