Ума палата

(no subject)

С детской площадки ко мне прикатился мяч. Не сдержался. Нога сама замахнулась. Приложился так, что тот со свистом зашёл в ближнюю девятку. На меня мрачно посмотрела мама мальчика – обладателя мяча.
- Лучше бы ты вчера в игре так бил, растяпа, - сказала она сквозь зубы.
- Ну знаете ли, женщина! – возмутился я.
Мрачная женщина мрачно фыркнула. И я понял, что она говорит в гарнитуру телефона.
- Ты вчера микстуру пил, Стёпа? Моя рожа моментально оделась в багрец. Я быстро зашагал подальше от мячей, детей и женщин.
На улице стояла осень.

Ума палата

Куртка не Фернана Леже

У меня есть куртка. Я купил еë 42 года назад в Меге Дыбенко. Она из натуральной кожи.
Продавщица шепнула, что это кожа пакистанского юноши. Она была счастлива, когда я оплатил. Улыбнулась и сказала, что это был еë любимый брат.
С этой курткой много чего случилось, будто она была Фернаном Леже. Но я то не был Фернаном Леже.
Я был я.
Мне дали пизды. На дне рождения жены я вступился за честь женщины. Точнее, за честь Тепленко. Он спал на втором этаже.
Кровь залила мне глаза и подкладку куртки. Всякий раз, когда я надеваю еë, я вспоминаю тот прекрасный вечер. Когда у меня были дома, друзья и жëны.
Сегодня вечером в этой куртке я был на литературном вечере, где обсуждали роман Оксаны Васякиной «Рана». Мне он показался дурацким и скучным. А все остальные хвалили его, отмечали тонкость, надрыв, внутренний резонанс и прочее.
Я подумал, что я всë это от зависти. Вот, женщина, которой нет тридцати пишет про снежок – иероглифы бога, который падает на чëрную рану земли. Пишет, вроде меня. Или я вроде неë. Но у неë целый роман и он всем нравится. А у меня ничего нет.
У меня есть только куртка из пакистанского юноши.
Тогда я, как и любой слабохарактерный человек, решил напиться. Это я умею. В этом я дока.
Наступила ночь. На канале Грибоедова погасли фонари. Редкие капли дождя сыпались вниз цифрами бога. Еденичка и нолик. Чтобы на ком-то поставить крестик.
От автобусной остановки до дома я решил проехать электросамокате.
Ненавижу электросамокаты.
Самокат даже не поцарапался. А вот я снова залил кровью куртку. В моих наушниках играла артемьевская «Память сердца». Я лежал и смотрел на тëмно-серое цифровое небо и вспоминал пакистанского юношу, который отдал жизнь за мою куртку. А я еë снова залил кровью и ещё порвал.
Анирудх точно не был таким завистливым, как я.
Ума палата

Детский дэ Сад, до свидания?

Когда пришла ночь, когда страх выхолостил всё живое из нас, и мы падали обессиленные на обгрызенный крысами линолеум, заведующая Любовь Ивановна громко объявила:
- А теперь групповуха.
Я не знал, что это значит, никто из нас не знал, даже повидавшие жизнь Толик Мануилов и Максим Крупнов.
Мне казалось это чем-то страшно опасным и болезненным. Нянечка Семёновна ухмылялась беззубым ртом, и это лишь добавляло ужаса предстоящему.
Но всё оказалось страшнее. Нас, всю группу собрали всех вместе. Фотограф, холодными злыми руками, как у патологоанатома, хватал нас и расставлял на шатких стульчиках.
- Я хочу наверх, - ныл мелкий Шуклик.
- Все карлики и карлицы внизу, я сказала! – громко орала Любовь Ивановна. И я видел, как слюна капает с её клыков.
Меня тоже посадили вниз, рядом с Надей Суховой. Я тихо плакал, сглатывая сопли и слёзы, коря проклятую жисть и родителей за то, что они родили меня карликом.
- Всю жизнь провафлите внизу, - усмехнулась Семёновна.
Именно тогда я твёрдо решил, что убью её, как только вырасту.
Крупнова и Мануилова поставили рядом с воспитателями, на самый верх. А ведь мы были одного роста. Тогда я начал догадываться о высокой коррупционности нашей организации.
- Так, - объявила Любовь Ивановна, - растянули хари! Этот момент запомнится вам навсегда. Через эту фотографию вы навсегда зафиксируете славное время детского сада, ваших друзей и наставников.
И беззубая Семёновна рассмеялась страшным смехом.
Всё так и получилось. Я запомнил. Навсегда. Детский дэ сад, не прощай, а до свидания…
Ума палата

Осень настала

Вот уже 25 лет каждый день в конце сентября, когда наступает осень, и жëлтые дома осыпаются иссохшими обëртками алкашей, бумажными старушками и тургеневскими барышнями свитыми из чëрных буковок, я слушаю одну и ту же песню. Самую главную песню об осени. Я задираю голову вверх, туда, где бордовое небо, пришито к нам сталью антенн и паутиной проводов. И подпеваю в полный голос: люков впаянных в этот век сквозь них только вниз, но не назад. Ни шагу назад! Да, Шевчук сочинил главную песню про осень. «Ни шагу назад». И как метко он предсказал смысл вселенной и путешествий Рика Санчеза с его еврейским внучком Мортимером сквозь люки порталов в другие измерения. Туда, где живут ректальные хомяки, мисиксы, телефонные аппараты, которые говорят по людям, и я, который печально облетаю с пожелтевшего дома на улице Шелгунова в то измерение, где ты сидишь голая за столом. Между твоих тонких пальцев с рубиновыми ногтями сверкает огонëк сигареты. Ты улыбаешься и говоришь: - Ну, иди сюда, не дури. - Я принëс кардиограмму ночных фонарей, - говорю я, снимаю кожу с груди и подхожу ближе. На самый краешек.

Ума палата

Вакцинация 5-G

Наступил новый день. И потому я могу рассказать новую историю. Хотя для многих ещё тянется старый день. Но это, как говорит сын Путина и Дмитрия Анатольевича, не мои проблемы.
Вчера вечером (а для некоторых сегодня вечером), я пошëл в поликлинику на Наличной, вколоть в вену (не город, а жилу, ту, что в ручках, но не тех ручках, а живых, что есть у людей. Правда, не у всех людей. Множество людей на свете без рук. Но мы сегодня это не будем обсуждать. Меня жена выгнала из дома за это).
На рецепции пожилая женщина лет сорока, узнав, что я хочу пять джи в вену, сказала, что правительство колит жижу, чтобы умертвить пенсионеров.
Я ответил, что хорошо, что я готов умереть. Меня не любят женщины, и я не умею играть в футбол.
Я показал старухе свой кроссовок сорок пятого размера.
Она ответила, что японцы умные и не колят себе всякую хуйню.
Я пожелал бабке японского здоровья и пошëл в кабинет.
Врач, заполняя шприц магической отравой, предупредила, что нагрузки и алкоголь запрещены три дня. А ещё не мочить, как манту.
Она не знала, что у меня в рюкзаке бутсы (сегодня игра) и n-дцать бутылок пива.
Мы проиграли в футбол, что я чуть не умер от нагрузки. Потом пили пиво с Домбой в чëрном сквере на Лиговке.
Я рассказал Домбе, что в последнее время очень сочувствую геям и женщинам. Им очень туго живëтся в нашем агрессивном шовинистком мире.
Домба сказал, что я слишком добрый. И мне пришлось его ударить чтобы доказать, что я мужик. Мы немного подрались. И я неожиданно признался, что рискнул сегодня. И намочил манту.
Он восхитился. А я задрал рукав, как Миледи.
Потом мы расстались и всë. Наступил новый день.
Что примечательно: каждый день наступает новый день.
Это аксиома!
Ума палата

Трамвай

Вот на таком трамвае с апреля 47-го по сентябрь 51-го я работал вагоновожатым.
Славные времена были. У меня была большая грудь и пухлые губы. Мужики от меня млели. Да, забыл сказать, меня тогда звали Маша Позднякова.
Мой отец был алкаш, а мать станочница на заводе Урицкого. Она следила, как заворачивается табак в папиросы. Но всë это не имеет отношения к делу.
Убили меня в сентябре 51-го года. Один безбилетный полудурок мне ножичек прямо в сердце воткнул. И грудь моя полная не спасла. Вот так.
Сегодня 22 сентября? Юбилей, выходит.
Ума палата

Камни осени

Я шагаю по улице. Медленно и свободно. Мне некуда спешить. Меня никто нигде не ждëт.
В руке горячий стакан капучино с корицей. Я отхлëбываю иногда. И глазею вверх. Как осень одурмарила природу, смягчила острый город, его квадраты и треугольники. Превратив в тени и овалы.
Все смотрят под ноги, или на дорогу, высматривают автобус. А я вверх.
На балконе последнего этажа серой пятиэтажки на Наличной, над вывеской «Стоматология Синица» стоит крупный мужик в коричневом спортивном костюме. Курит. Коричневый дымок испаряется вверх, туда, где по бледному небу ползут розово-коричневые облачка.
Люди семенят внизу, шабуршат по сухими коричневым листочкам. А мужик над ними, над нами. Он как скала, как Персей на скале. Он обостряет этот скруглëнный мир, рубит своим каменным видом, своими кирпичными руками.
Я смотрю на него заворожено, прихлëбывая горький кофе с корицей. Он молот этой осени, ангел смерти, всадник города, где конь – огромный дом.
Как вдруг, распахнулась балконная дверь. К всаднику в коричневом костюме вышел мужчина в строгом сером пальто. Он что-то сказал всаднику и протянул плед. Он не хотел, чтобы тот замëрз!
А потом они стали целоваться. И осень рассыпалась на тысячи красных и жëлтых листочков.
И на душе стало кайфово. И я пошëл, весело размахивая пустым стаканом, подпевая тяжëлому рифу Чернецкого в наушниках «Улыбнись мне при встрече. Улыбнись мне в ответ. Обними же покрепче, Дай надежду на то, что вражды между нами нет».
Ума палата

В книжном магазине

Это случилось со мной времена, когда пиво продавали детям и книжки можно было читать только бумажные (или же с компьютера, но тот в карман не засунешь).
Я шëл по Невскому в сторону Адмиралтейства.
И тут мне взбрело в голову, посидеть, почитать что-нибудь у фонтана. А у меня ничего не было, только пивная этикетка (на бутылке).
Я зашëл в новенький книжный магазин на углу Большой Морской.
- У вас Туве Янссон есть? – спрашиваю.
- У нас ЕГО нет, - отвечает юная продавщица, пощëлкав клавишами компьютера.
- Курт Воннегут, тогда, - говорю.
- Его тоже нет.
Я заглядываю продавшице через плечо, в монитор компьютера.
Она вбила «Вонегурт».
- Яснопонятно, - говорю.
И пошëл к фонтану без книжки, глазеть на петербургских бабëночек.