Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Ума палата

Оливки

Я дома один.
В холодильнике, в его светящемся, жëлтом нутря стеклянная банка. Внутри оливки, как младенцы в формалине.
Я касаюсь пальцем стекла. Один из них, поворачивает свою распухшую от влаги, тряпичную харю ко мне. Он шевелит толстыми размокшими губами.
- Мир скоротечен, - слышу я.
- Не пугай меня, пиздюк, - говорю я.
- Пиздюк пишется через «е», - говорит пухляк.
Я сглатываю слюну и чувствую, что содержание спирта в ней превышает допустимые нормы. Я чувствую нормы.
Пухляку жалко меня. Я вижу это по его водянистым глазам. Вот козлина!
Ненавижу жалость. Я хватаю банку и бью еë об пол.
Оливковые младенцы и формалин разлетаются по кухне. Соседка стучит в стену. Будто не она вчера орала на всю порадную, когда еë трахали до полвины шестого утра. А мне на работу в девять.
Мне надо работать, чтобы купить оливки. Чтобы соплей, слюней и слëз хватало.
Когда один и напротив жëлтое нутря холодильника.
Ума палата

(no subject)

С детской площадки ко мне прикатился мяч. Не сдержался. Нога сама замахнулась. Приложился так, что тот со свистом зашёл в ближнюю девятку. На меня мрачно посмотрела мама мальчика – обладателя мяча.
- Лучше бы ты вчера в игре так бил, растяпа, - сказала она сквозь зубы.
- Ну знаете ли, женщина! – возмутился я.
Мрачная женщина мрачно фыркнула. И я понял, что она говорит в гарнитуру телефона.
- Ты вчера микстуру пил, Стёпа? Моя рожа моментально оделась в багрец. Я быстро зашагал подальше от мячей, детей и женщин.
На улице стояла осень.

Ума палата

Детский дэ Сад, до свидания?

Когда пришла ночь, когда страх выхолостил всё живое из нас, и мы падали обессиленные на обгрызенный крысами линолеум, заведующая Любовь Ивановна громко объявила:
- А теперь групповуха.
Я не знал, что это значит, никто из нас не знал, даже повидавшие жизнь Толик Мануилов и Максим Крупнов.
Мне казалось это чем-то страшно опасным и болезненным. Нянечка Семёновна ухмылялась беззубым ртом, и это лишь добавляло ужаса предстоящему.
Но всё оказалось страшнее. Нас, всю группу собрали всех вместе. Фотограф, холодными злыми руками, как у патологоанатома, хватал нас и расставлял на шатких стульчиках.
- Я хочу наверх, - ныл мелкий Шуклик.
- Все карлики и карлицы внизу, я сказала! – громко орала Любовь Ивановна. И я видел, как слюна капает с её клыков.
Меня тоже посадили вниз, рядом с Надей Суховой. Я тихо плакал, сглатывая сопли и слёзы, коря проклятую жисть и родителей за то, что они родили меня карликом.
- Всю жизнь провафлите внизу, - усмехнулась Семёновна.
Именно тогда я твёрдо решил, что убью её, как только вырасту.
Крупнова и Мануилова поставили рядом с воспитателями, на самый верх. А ведь мы были одного роста. Тогда я начал догадываться о высокой коррупционности нашей организации.
- Так, - объявила Любовь Ивановна, - растянули хари! Этот момент запомнится вам навсегда. Через эту фотографию вы навсегда зафиксируете славное время детского сада, ваших друзей и наставников.
И беззубая Семёновна рассмеялась страшным смехом.
Всё так и получилось. Я запомнил. Навсегда. Детский дэ сад, не прощай, а до свидания…
презрительно фыркаю

Алые плинтуса

Переход Невского с Гостинкой забит молодыми телами: спелые выпускники в белых рубашках, в светлых платьицах. Кожа ровная гладкая. Лифчики с пушапом просвечивают. Синие глаза блестят.
- Ребята, - закричал я на всю станцию, - Я такой же, как вы! Ребята.
- Пошëл на хуй, старый козëл, - ответили мне из толпы.
- Да-да, пошëл на хуй, старый пидор, - сказала мне на ухо, улыбаясь молодая, жирная школьница.
Я внимательно посмотрел на неë. Она убрала мокрую чëлку с потного лба, ухмыльнулась и пошла в толпу, к своим. - Ничего, я им ещё покажу! – сказал я сам себе и сел на скамеечку. Отдохнуть.
Ума палата

Новая Голландия

Солнце вставало неохотно. Оно задевало фабричные трубы. Бросалось под колеса машин на холодный асфальт. Блуждало в зарослях телевизионных антенн.
В грязном маленьком сквере проснулись одновременно Чикваидзе и Шаповалов.
- Где мы находимся? – спросил Чикваидзе первого встречного.
Хмурый, плоский, как тень прохожий ответил вяло и неразборчиво, как машинист в метро:
- В Новой Голландии.
- Ничего себе! – воскликнул Чикваидзе, - в Голландию занесло!
- Мы за границей? – прошептал Шаповалов потрескавшимися бумажными губами - Сколько мы вчера выпили?
- Бедовые дела, голуба, - сказал Чикваидзе, - пропадём в чужой стране.
- А я пропал уже давно, - сказал Шаповалов и смял пластилиновое лицо огромной ладонью. – Но делать нечего, надо жить!
- Я домой хочу, - заныл Чикваидзе, - в Бузову.
- Не ври, - ответил жёстко Шаповалов, - ты никогда не был в Бузовой. Никакой она тебе не дом.
- Заткнись, мерзотка! – заныл Чикваидзе.
И Шаповалову стало немного жаль друга.
Жёлтое, как глаза гепатитника солнце уже залезло на крышу тюрьмы под названием Бутылка.
- В Бутылке евреи готовят неплохую шварму.
- Домой хочу. – Чиквидзе зарыдал, да так громко, что даже мимо проходящие дети стали оборачиваться и брезгливо разглядывать нытика.
- Я надеюсь, это Амстердам, а не Эндховен, - пробормотал Шаповалов, внимательно рассматривая солнце, что растеклось на крыше Бутылки яичным желтком.
- Заткнись, мерзотка, шваль! – продолжал истерить Чикваидзе. – Антихрист!
Неожиданно для Шаповалова он поднялся с земли и навис над другом чёрной горой, заслоняя солнце, Бутылку и мечты о еврейской женщине и шварме.
- Я отрежу тебе клитор ржавыми ножницами! – завопил Чикваидзе и прыгнул на Шаповалова. В одно мгновение он присосался к его шее и вырвал зубами кадык.
- Что ты делаешь? – захрипел Шаповалов, - Это Довлатовский рассказ. Здесь не может быть никакой серьмяги…
- Я сказал, что хочу в Бузову, - гремел Чикваидзе окровавленным ртом. Бузова – это когнитивная гармония вселенского разума, где смыслы распадаются на бесконечность…
- Что ты несёшь? – прошептал Шаповалов тускнеющим голосом.
Чикваидзе снова заплакал, как маленький ребёнок и прижался ко мне всем телом.
Я снова посмотрел на Бутылку, желток солнца и голую еврейскую женщину, что готовила внутри вкусную сочную шварму.
А там, у кирпичной стены, достав из кобуры горсть вермишели, завтракал блюститель порядка, расцветкою напоминавший снегиря.
Ума палата

Преображенское кладбище

Женщина в медицинской маске на подбородке, будто с бутафорной бородой, внимательно читает толстый кирпичек «Сто лет одиночества». Рядом развалился короткостриженый мужик с разбитым правым кулаком. Он играет в шахматы на телефоне.
Слева юная женщина в старушечьем мышиным пальто и голубом берете.
Этот берет режет мне глаза. Я вспоминаю синее небо и 1877 год, село Александровка в предместье Петербурга.
С ребятами мы больше всего любили играть на новом кладбище, которое за несколько лет разрослось, как жирная грибница во влажном лесу. С нашей стороны железки открыли отдельные участки для иноверцев.
Совсем рядом с моим домом по Преображенской дороге. Если они будут так помирать, и расширять кладбище, то и наш дом скоро снесут под могилы.
Мне нравится разглядывать могилы, особенно еврейские. Они большие, дорогие и торжественные. Я не умею читать, но по буквам, по золотым росписям мне нравится отгадывать, кто тут похоронен. Представлять, как он жил-жил, а потом раз и слёг навсегда под землю. Мне уже девять лет, и я отлично считаю. Меня дед научил. Дед очень умный. Правда, он уже не ходит. Только лежит и хрипит. Скоро он умрёт. Не могу представить, как он будет лежать под землёй.
Я смотрю на числа, считаю, сколько человек прожил. Вот, мальчик. Он младше меня на два года, а уже в могилке. Интересно, как звали этого Авраамку? Как он умер и зачем? Но конфеты ему уже точно ни к чему. Мы с ребятами едим их без зазрения совести. Хотя бабушка говорит, это грех. А я думаю, у него в раю там этих конфет – обожрись.
Ещё я думаю, что будет со мной, когда меня положат в могилу? Неужели ничего? А ещё – навсегда? И я всегда там буду лежать? Всегда-всегда?
Мы с ребятами играли в камешки. И мне выбили глаз. Тем же летом. Когда было синее-синее небо. У меня было заражение крови. Так сказал врач. И я у мер.
Юная женщина поднялась, прихватив беретку из синего-синего неба. Она ушла, но застыла на сетчатке моего глаза, который стал немного побаливать. Я ещё посижу. Мне на следующей.
Ума палата

Синий карлик

Будто синий карлик распахнул беззубый рот и заорал.
Одинокая ворона сидит на проводах над рекой Смоленкой. Мимо пролетает толпа дурных чаек. Они несутся в сторону залива. Ворона безразлично смотрит вниз. Потом задирает голову, вытягивает шею и начинает беззвучно выть, как волк в лесу среди дураков.
Из горла карлика льётся желтое. Проливается на серый лёд Смоленки, вспучивает его прибрежный гранит. На остановке бабка застёгнутая в полушубок, на глазах меховая шапка, лицо закрывает плотная маска, в руках муфта… Рядом парнишка в футболке, волочит за собой бессмысленную куртку. Девочка, похожая на женщину с растрёпанными волосами ведёт на поводке мелкую серую собачку, похожую на таракана.
Ребёнок сидит в грязи и пробует на вкус Васильевский остров. Его бабка сидит рядом на скамейке, будто перебрала со снотворным, глядит на внучка туманными рыбьими глазами.
Громко дышит бегунья с кофтой на большом заду, в круглых очках. Таракан гавкает на огромного безразличного волкодава, чайки свистят, как подстреленные шарики, машины гремят старыми подвесками, земля шипит, плавится в этот первый весенний денёк.
Синий карлик открыл свою пасть и выпустил жёлтое, горячее, желанное… И все спешат выпить, съесть, дотронуться, услышать.
А я иду себе, слушаю музыку, и мне некуда спешить. Я уже опоздал. И это кайфово.
Ума палата

Карсон N5



Здравствуй, мой маленький любитель литературы и поэзии. Меня давно не было. Я очень много и долго пил, а ещё рассматривал женщин. Женщины рассматривали меня. Потом всё кончилось.
Теперь я один, как волк, как старый пёс, как Александр Реушев. У Александра даже себя нет. Только голова и задумчивая ладонь. Больше всего на прозеру я люблю парящие головы. Потому я так ценю пятую серию второго сезона «Рика и Морти».
Пора швифтануться, Александр! Иначе нашу планету размажут на базоны.
Сразу предупрежу администрацию фейсбука и других соцсетей, что автор (то есть я) никак не поддерживает слова, направленность и предпочтения поэта Александра Реушева. Более того, не только не поддерживает, но и осуждает. Терпеть не могу детей. Мне нравятся женщины. И только они. И то не все. А те, кто старше 70 лет. На малолеток смотреть тошно.
Однако, у Александра иные интересы…
Начнём с последнего же произведения на странице Александра, которое называется: «Песенка деревенского упыря»
Над могилкой лёгкий ветер
Стал приятно задувать;
Было душно в тёмном склепе,
Стало просто - благодать;

Кто бы знал, как детский лепет
Я люблю, и так скажу:
Из меня пусть Монстра лепят,
Этим чувством дорожу..

Как ребёночка увижу -
становлюсь я сам не свой,
Подползу к нему поближе,
Ножку трогаю рукой..

Сразу есть его не стану -
пусть побегает родной;
Я ж пока душой воспряну,
Отогреюсь под луной.

В моём сердце сладкий трепет,
Заструилось мумиё...
Как люблю я детский лепет,
Предвкушение своё...

Если выгляжу нелепо,
- не судите наперёд:
Мнение людское слепо,
Посвящённый всё поймёт.

Не судили б меня строго
Те кто "праведно" живёт -
каждый вечер понемногу
Своих ближних кровь сосёт.

Я - упырь простой и честный,
В злой судьбе не виноват;
Кто же звал сюда прелестных,
Сладких, глупеньких внучат.

Что делает «деревенский у» Реушев со своими внучатами, мы даже представлять не будем. Пусть этим разбирается генерал Ирина Волк, или нтвешный следователь Каневской. Но, честно признаюсь, таких парящих голов на прозарушке я ещё не встречал.
А вот ещё тематическое стихотворение Александра, которое называется «Карсон».
Я долго размышлял, что означает это слово. Но иллюстрация перед произведением всё же убедила, что это не Гарсон (номер 5), а странный персонаж Астрид Лингрен, и Александр очень метко передал его сомнительную натуру, видимо, через осознание себя…
Карсон
Я живу на балконе;
Нет другого жилья,
Потому что в законе
Нет статьи про меня.

С Малышом мы играем
И варенье едим,
А потом мы летаем
И на землю глядим.

Билли Гейтс и Рокфеллер
Просто две размазни:
У меня есть пропеллер;
Не имеют они...

Я, в добавок, воспитан
И собою хорош...
Говорят, что упитан,-
это наглая лож.

Кот знакомый на крыше
Как то мне промяукал,
- мол, живи ты потише,
Чтоб никто не застукал.

Кстати, в законе есть про него статья. Есть.
Ума палата

Секс с беременными

Как известно узко-мировой общественности, больше всего на свете я люблю секс с беременными.
Но мне категорически не нравится итог беременности. Напомню, по итогу беременности получаются люди.
А люди – это самое большое зло на свете.
PS Вчера не очень трезвый ходил в театр. Нормально, мне подошло. Вполне весело и трагично, плюс секс с беременной.
Ума палата

Смерть киборга Алёши

Киборг Алёша проживал в Санкт-Петербурге, на Дальневосточном проспекте, дом 6, корпус 1. На шестом этаже.
На дворе стояло 11 июля 2142 года.
Киборг Алёша не догадывался, что он киборг (но мы-то уже знаем, что он киборг, и что его ждёт смерть), не догадывался, даже, не смотря на батю, у которого вместо одной руки торчала арматура, а правый глаз светился инфракрасным бельмом. А мать и вовсе была операционной системой Виндовс 666.
Алёша жил простыми радостями мальчугана киборга середины двадцать второго века: лазал по двадцати метровым стволам Борщевика, лузгал подземные каменные орешки, играл с ребятами на кабельной свалке, ходил на Ладожский вокзал поглазеть, как по железке в титановых клетках привозят трёхтонных китайских крыс из пром зоны Сибирской тайги.
С дружками он обстреливал её каменными орешками из пневмолуперов. Такими любому киборгу легко можно высадить глаз. А крысе хоть бы что. Она только тяжело сопела и медленно тёрлась серыми, жёсткими как асфальт боками о титановые прутья решётки.
Солдаты отгоняли зевак и детей, угрожая винтовками. Потом крысу грузили на огромную шаланду и перевозили на другой берег, на мясной завод имяни Микояна, на Софийской. Знаменитую живую микояновскую колбасу делали из бьющегося крысиного сердца. Алёша страшно мечтал попробовать этой колбаски.
А умер Алёшка киборг просто. Как-то раз он засунул два пальца в розетку, проверить, что будет. И его закоротило к хуям. К ХУ-ЯМ!