Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Ума палата

Сгущёнка

Когда я был маленьким (не таким маленьким, как теперь, а ещё больше маленький), я пришёл в гости к Развику.
Развик сидел на кухне и разглядывал банку сгущёнки. Я предложил сварить её, пока родителей нет дома. Он с удовольствием подхватил мою идею.
Мы положили банку в воду, включили плиту и благополучно пошли гулять. Ведь, как известно, сгущёнку варят три часа.
Вы уже понимаете, чем закончилась эта история.
Однако, коричневые ошмётки на потолке не самое страшное, что случилось.
Мы испортили любимый плакат отца Развика, который висел на двери кухонной кладовки. На плакате был изображён ведущий криминальных новостей «600 секунд» Александр Невзоров и число 600.
Оттереть Невзорова не представлялось возможным.
Когда пришли родители Развика, отец очень разозлился, а мама сказала, зато теперь он сладкий.
И всякий раз, когда я смотрю «6000 секунд по средам» с Невзоровым на Эхе, я говорю женщине, что лежит рядом: «смотри, сладкий Невзоров». А женщины не понимают.
А вы теперь понимаете. Вот.
Ума палата

Чëрная реликтовая

Вселенная схлопнулась, чтоб уступить место новой.
Свернулась тëмная материя.
Сгорели звëзды. И бог превратился в точку.
Исчезла даже пустота.
И лишь я – реликтовая чëрная дыра остался наблюдать, как на твëрдый барабан юной вселенной натягивается кожа мироздания.
А на моëм затылке кротовая Нора – червоточина. Путь к тебе. Путь в другой мир.
Но я чëрная реликтовая дыра. И я не могу пройти сквозь самого себя. Пройти к тебе.
У метро Приморская, в луже раскалëнной плазмы лежит полурасплавленный бродяга. На грязной бороде сверкают осколки мëртвых звëзд. Он смотрит на меня и ухмыляется.
Он хрипит мне, что его зовут Иисусик, он один из бывших божков предыдущей вселенной.
Я говорю, что ему пиздец, а мне нет.
Он оценивающе осматривает меня и уважительно кивает.
- Ах, ты реликтовая. Всë ясно. Но к ней ты всë равно не сходишь. Через затылок даже не поссышь.
Я чëрная реликтовая дыра, как вена на члене, вспученная под кожей молодой вселенной. Но путь к тебе через червоточину в моëм отражении. Через затылок даже не поссышь. Божок прав.
Новое время приходит. Старому конец.
Закипает бульон жизни. Разливается кипящими реками. Старому конец.
Но я чëрная реликтовая дыра. Со мной никогда ничего не случится.
Ума палата

Камни

Первые числа сентября завораживающе печальны. Ещё зелëная, спелая листва, влажный асфальт и отблески белого солнца в лужах. Завтра всë это заболеет и состарится. И запах лета и скошенной травы только усиливает этот театральный драматизм.
Два крепких санитара выкатывают носилки из реанимационной машины на улице Нахимова. Я всë кошусь, жду, кого они заберут. Но они никого не забирают. На носилках прошлое. Но его, как известно, реанимировать бесполезно.
Как же это забавно: я превратился в того самого старпëра, которого описывал 20 лет назад. Живу один, гуляю один по кладбищу, разговариваю с самим собой и с телевизором. Точнее, с порноактрисами из кино: «Чесси, ну, что же ты дурëха так плохо гостей встречаешь? А хлеб где?»
Хлеба нет и я очень зол. Хлеб всему голова. И нога. И ноги. И бëдра. И лобок.
Кладбище – забавное место. Оно похоже на цирк, оно похоже на Зоопарк. Здесь свои герои, и свои злодеи. Здесь обычные люди и их большинство.
Здесь столько людей, которых нет. Они наслаиваются, как время, как секунды на годы, как годичные кольца на срезах деревьев.
И здесь никого нет. Никого. Кроме редких прохожих, те, что пришли «навестить». Меня так забавляет эта странная человеческая традиция – ухаживать за камешками. Некоторым нравится ухаживать за камешками больше, чем за живыми людьми. Хотя, понять это несложно. Камень будет таким, каким ты хочешь. А мы, живые, всегда изгибаемся в другую сторону, как кость в горле.
Видимо, потому я и разговариваю с Чесси. Мы друг для друга, как камни. Как Сашка Чеснокова. Мы жили с ней в одном доме на Среднем проспекте. Она умерла в 40 лет в мае 1889 года. Мне тогда уже за пятьдесят было.
А жопа у не была ого-го!
Ума палата

Молоко любимой женщины II

Я подавился молоком любимой женщины. Вином? Ну, как вином… Можете считать это вином.
Вообще-то, это было молоко. У Лизки дойки в обычном состоянии, как промышленные бидоны, а тут с этой беременностью совсем разнесло… Я такое люблю. Не могу удержаться, когда брызжет.
А тут Лизка лежит. Не двигается, не мешает сосать. Ещё бы. Мертвецы ходят только в телеке. У нас мертвецы лежат со свечкой.
Я свечу убрал, рубашку задрал. И стал сосать. Холодные. И молоко холодное. Вот и подавился.
Пришёл Богда. Говорит, хули ты делаешь, изврат?
А я говорю: хули не улий.
А Богда стоит, вижу тоже хочет. Я говорю, давай, бери второй бидон. И мы с ним вдвоём стали наяривать.
А потом Богда говорит: давай её жахнем напоследок. А я говорю, ты охуел? Это моя баба! Моя любимая!
И поднял указательный палец вверх, там где икона с богом.
А он говорит: будто я не жахал её.
Короче, стянули мы с неё трусы и стали жахать. Сначала я, а потом Богда. Я себя не на помойке нашёл, хуй в чужую кончу пихать.
Потом пришёл батюшка Павел. Увидел голую жопу Богды, как она над гробнем Лизкиным скачет, ошалелая. Сам ошалел. Задрал своё платье и пристроился к Богде.
Тут заходит Мишка Серябряков, синий, как залупа Богды. Говорит: вот вы пидоры. Разул ширинку, и стал своим вялым в лицо моей Лизке пихать.
В другой раз я бы его уебал. Но Лизка мëртвая нонче. Все наши уговоры аннулированы, как говорит Девид Дениро в фильме «Казино».
Я допил кагор покойницкий и стал снимать видео. Потом в рэдтуб выложу под имянем «Молоко любимой женщины». Реально смешно. Реально.
Ума палата

Восемнадцатый

В моих наушниках молодой Пресняков засыпает вместе с синим Зурбаганом. Я стою под чёрным небом чуждого мне Зурбагана. Щекой чувствую холод гранитного парапета. Я слышу, как стучит сердце. Я слышу, как бурлит магма в центре земли. Я слышу писклявый голос Преснякова и свои шестнадцать жизней назад.
Подошёл мужик с почерневшим, вяленым лицом. В грязной футболке с надписью «Кельвин Кляйн». Его пластилиновый рот двигается. Он просит глоток из моей бутылки. Я слушаю, как посылаю его.
Молодого Преснякова сменяет молодой Харатьян. Он поёт о том, что были чувства остры, как лезвия ножа.
И я вспоминаю восемнадцатый год, как мы в отряде Железняка ебали всякое офицерьё. Чёрный июльский Петроград. Серая клетка на Вознесенском. И жена капитана Рогова. Роскошная бабища. Куча юбок. Кружевное бельё. Сначала орала. А когда уже ебал её, заткнулась, дышала тяжело и хрипло. А потом смотрела на меня, сука. Я сто лет помню её взгляд. Сначала синий, а потом чёрный, как ночь за окном.
И запах пороховых газов. Он скручивался с вонью навоза и керасина. Петро раздувал свои ноздри, размахивал нагантом, а потом начинал ржать, как умалишённый. Его жëлтые глаза сверкали, как монетки. У нас было много монеток. Дурное официрьë отдавало последнее, наивно думая, что это может спасти их жизни.
Убили меня в двадцать первом. Банальная поножовщина. Смешно вспоминать. Смешно.
Ума палата

Рыба

Судя по мрачным сторис и их количеству, выпили мы не мало.
При этом мы не просто пили. Мы катили по городу на велах и спорили на тему важности (неважности) литературы Ремарка. Я, как набоковец против ремарковцев. Против всей этой мимишности трëх товарищей и Триумфальной арки.
Мы общались с женщинами, с гопниками, дворниками, продавщицами ночного пива, с мостами, которые разводили свои пакши, а мне надо на другую сторону.
Мы сидели у жерла Невы. И я всë не мог понять, как эта махина проходит через мою узкую аорту.
В два стало расцветать. Мы поехали на лиговку и взяли по шаверме в пите (для диеты).
В ларëчной парилке плавала женщина рыба. Таджикская повариха с серебряным зубом и большими глазами, похожими на сливы. Она рассказывала, что работает двенадцать через двенадцать за сорок восемь тысяч рублей.
- А этот, - и я показал на Димона, - биткойновый миллионер.
- Да, - кивнул Димон. – Но курс падает.
И он тяжëло вздохнул.
- Понимаю, - сказала женщина-рыба с серебристым зубом и сливовыми глазами.
Выдала нам одну шаверму с луком, А вторую без. Потому как миллионеры не едят лук.
Потом мы легли на красную от рассвета траву и стали жевать шавермы.
Задумчивый Цой смотрел на нас с будки электропередач.
- А ты знал, что отец Цоя кореец? – спросил я. – А Ремарка пруссак?
- Странно, - ответил Димон.
Я посмотрел на часы, понял, что могу опоздать и на промежуточную сводку и рванул в сторону Дворцового.
Димон остался с Цоем и отцом Ремарка (Петером Францем).
Я ехал, слушал музыку ночного города, бурление Невы в моей аорте. И подумал, хорошо, что у меня нет ни пачки сигарет, ни билета на самолëт.
Зато есть серебристый зуб женщины-рыбы, что плавала в шавермячной духоте нашего странного прекрасного времени.
Ума палата

Новая Голландия

Солнце вставало неохотно. Оно задевало фабричные трубы. Бросалось под колеса машин на холодный асфальт. Блуждало в зарослях телевизионных антенн.
В грязном маленьком сквере проснулись одновременно Чикваидзе и Шаповалов.
- Где мы находимся? – спросил Чикваидзе первого встречного.
Хмурый, плоский, как тень прохожий ответил вяло и неразборчиво, как машинист в метро:
- В Новой Голландии.
- Ничего себе! – воскликнул Чикваидзе, - в Голландию занесло!
- Мы за границей? – прошептал Шаповалов потрескавшимися бумажными губами - Сколько мы вчера выпили?
- Бедовые дела, голуба, - сказал Чикваидзе, - пропадём в чужой стране.
- А я пропал уже давно, - сказал Шаповалов и смял пластилиновое лицо огромной ладонью. – Но делать нечего, надо жить!
- Я домой хочу, - заныл Чикваидзе, - в Бузову.
- Не ври, - ответил жёстко Шаповалов, - ты никогда не был в Бузовой. Никакой она тебе не дом.
- Заткнись, мерзотка! – заныл Чикваидзе.
И Шаповалову стало немного жаль друга.
Жёлтое, как глаза гепатитника солнце уже залезло на крышу тюрьмы под названием Бутылка.
- В Бутылке евреи готовят неплохую шварму.
- Домой хочу. – Чиквидзе зарыдал, да так громко, что даже мимо проходящие дети стали оборачиваться и брезгливо разглядывать нытика.
- Я надеюсь, это Амстердам, а не Эндховен, - пробормотал Шаповалов, внимательно рассматривая солнце, что растеклось на крыше Бутылки яичным желтком.
- Заткнись, мерзотка, шваль! – продолжал истерить Чикваидзе. – Антихрист!
Неожиданно для Шаповалова он поднялся с земли и навис над другом чёрной горой, заслоняя солнце, Бутылку и мечты о еврейской женщине и шварме.
- Я отрежу тебе клитор ржавыми ножницами! – завопил Чикваидзе и прыгнул на Шаповалова. В одно мгновение он присосался к его шее и вырвал зубами кадык.
- Что ты делаешь? – захрипел Шаповалов, - Это Довлатовский рассказ. Здесь не может быть никакой серьмяги…
- Я сказал, что хочу в Бузову, - гремел Чикваидзе окровавленным ртом. Бузова – это когнитивная гармония вселенского разума, где смыслы распадаются на бесконечность…
- Что ты несёшь? – прошептал Шаповалов тускнеющим голосом.
Чикваидзе снова заплакал, как маленький ребёнок и прижался ко мне всем телом.
Я снова посмотрел на Бутылку, желток солнца и голую еврейскую женщину, что готовила внутри вкусную сочную шварму.
А там, у кирпичной стены, достав из кобуры горсть вермишели, завтракал блюститель порядка, расцветкою напоминавший снегиря.
Ума палата

Преображенское кладбище

Женщина в медицинской маске на подбородке, будто с бутафорной бородой, внимательно читает толстый кирпичек «Сто лет одиночества». Рядом развалился короткостриженый мужик с разбитым правым кулаком. Он играет в шахматы на телефоне.
Слева юная женщина в старушечьем мышиным пальто и голубом берете.
Этот берет режет мне глаза. Я вспоминаю синее небо и 1877 год, село Александровка в предместье Петербурга.
С ребятами мы больше всего любили играть на новом кладбище, которое за несколько лет разрослось, как жирная грибница во влажном лесу. С нашей стороны железки открыли отдельные участки для иноверцев.
Совсем рядом с моим домом по Преображенской дороге. Если они будут так помирать, и расширять кладбище, то и наш дом скоро снесут под могилы.
Мне нравится разглядывать могилы, особенно еврейские. Они большие, дорогие и торжественные. Я не умею читать, но по буквам, по золотым росписям мне нравится отгадывать, кто тут похоронен. Представлять, как он жил-жил, а потом раз и слёг навсегда под землю. Мне уже девять лет, и я отлично считаю. Меня дед научил. Дед очень умный. Правда, он уже не ходит. Только лежит и хрипит. Скоро он умрёт. Не могу представить, как он будет лежать под землёй.
Я смотрю на числа, считаю, сколько человек прожил. Вот, мальчик. Он младше меня на два года, а уже в могилке. Интересно, как звали этого Авраамку? Как он умер и зачем? Но конфеты ему уже точно ни к чему. Мы с ребятами едим их без зазрения совести. Хотя бабушка говорит, это грех. А я думаю, у него в раю там этих конфет – обожрись.
Ещё я думаю, что будет со мной, когда меня положат в могилу? Неужели ничего? А ещё – навсегда? И я всегда там буду лежать? Всегда-всегда?
Мы с ребятами играли в камешки. И мне выбили глаз. Тем же летом. Когда было синее-синее небо. У меня было заражение крови. Так сказал врач. И я у мер.
Юная женщина поднялась, прихватив беретку из синего-синего неба. Она ушла, но застыла на сетчатке моего глаза, который стал немного побаливать. Я ещё посижу. Мне на следующей.
Ума палата

Разговоры с Толиком 664

- Я очень люблю майонез. Очень, - сказал мне Толик. Его мутные белёсые глаза казались мне двумя открытыми банками майонеза. – Знаешь, как я люблю майонез? Знаешь?!
- Как? – спрашиваю.
- По-разному, - говорит. – Меня хлебом не корми – дай хлеба с майонезом. Или шубу, или там оливье с крабовым. Или бичуху так зальёшь, а сверху сосисочки нарежешь…
Толик закатил банки-глаза, и скривил в удовольствии губы.
- А больше я всего люблю с майонезом, знаешь что?
- Что?
- Баб!
- Интересно. И что же ты с ними делаешь?
- Что-что! Режу! – захрипел Толик. Схватил нож со стола и начал размахивать перед моим носом.
- Ужас какой, - прошептала Анечка.
Она сидела рядом с нами тихо, как мышка и потягивала из чашки водку.
А потом знаете, что случилось? Мы занялись с Анечкой двойным проникновением. Знаете, что такое двойное проникновение? Вот полюбите майонез и узнаете.
Ума палата

проститутки 1300 рублей в час

С Домбой Сагдиевым я познакомился недавно. Этой осенью. Я сидел перед окном, тосковал, царапал ногтями стекло и смотрел, как по нему ползут сопли дождя.
Я шмыгал носом и думал о потерянной любви. Приехал Фока, сказал, хватит ныть, я покажу тебе, где продаётся любовь за тысячу триста в час. А у меня шестнадцать лет не было секса. Мне пришлось согласиться.
Мы поехали на двадцатую линию Васильевского, дом шесть. Там в пятикомнатной квартире располагался салон с узбекскими женщинами. Каждая тысяча триста/час.
Пока Фока ходил себе выбирать Любовь, я услышал из кухни запах борща. Дело всё в том, что у меня болезнь: я синестет. Запахи я слышу, звуки вижу. Женщин не слышу и не вижу. И ещё у меня одна проблема: я ненавижу борщ. Просто ненавижу.
И я пошёл на кухню разбираться, кто это там играет борщом мне на уши!
Это и оказался Домба Сагдиев. Он сидел перед чаном с борщом, где плавал мерзкий жирный кусок мяса и брюквы (или не знаю, что там в борщ кидают) и шевелил усами. Из колонки рядом с ним трещала песня группы Гранитный камешек внутри, которая называется «Гранитный камешек внутря».
Как я понял из разговора, Домба работает водителем проституток. Когда началась эпидемия, он потерял работу программиста, и пошёл работать водителем. Но так как у него нет водительских прав, да и водить он особо не умеет, его взяли только водителем проституток. Работа непыльная, сказал Домба, машину водит слепая Зульхия, а он только доводит шлюх до квартиры клиенты, а потом жрёт борщ. На слове борщ я страшно поморщился. Сагдиев тоже поморщился. Было видно, как и он ненавидит это страшное пойло.
Через пятнадцать минут пришёл довольный Фока. Сказал, что это лучший час в его жизни. Да ещё за тысячу триста.
Потом мы поехали по домам. А сегодня утром мне написал Домба, что у него сегодня день рождения. И он не будет жрать этот поганый борщ. Я аккуратно поздравил его и положил трубку. Надеюсь, он мне больше никогда не позвонит.
PS Так вышло, что у меня достаточно много футбольных жаб с Д. Я выбрал несколько, из тех, где он выглядит, как в жизни.
llZx176l5kM
BC3VvnM2Rfw
ZPefrsR_dhQ