Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Ума палата

Однажды Крупская застала Ленина в постели с Зиновьевым

Однажды Крупская застала Ленина в постели с Зиновьевым.
В этот самый момент великий вождь трогал обнажённые ягодицы Зиновьева и приговаривал ласково:
- Зиночка моя, жопочка любимая.
- Ах, ты старый пидор, - заверещала Крупская.
На тот момент, к слову, Ленину было тридцать четыре года. И совсем недавно в Брюсселе он провозгласил партию Большевиков. Ему совершенно не понравилось такое поведение женщины.
- Я тебе глаз на жопу натяну, - сказал он хмуро, - схватил Надежду Константиновну за волосы и стал таскать её по полу.
- Так ей! – поддакивал Зиновьев, не стесняясь голожопости.
Тут в комнату зашёл юный Йося Джугашвили по клички Коба.
- Друзья мои, - сказал он своим привычным елейным голоском певчего из семинарии, - Не ссорьтесь. Я вас всех люблю.
- Пошёл в пизду! – сказали хором все трое, включая Крупскую, которая ради этого даже оторвала лицо от пола.
Коба заплакал и ушёл обиженным. Его даже некоторое время называли обиженкой. Тогда-то он и озлобился на мир. Переименовал себя в Сталина и стал всех убивать. Пока его самого не убили.
Такая вот печальная история о любви.
Картина Феликса Устинова "Ленин пишет любовное письмо Зине, который нежно спит рядом в шалаше".
Ума палата

Крым в 1978 году

В 1978 году я и Тепленко поехали в Крым. Сразу после дембеля. На моëм плече до сих пор синеет наколка «ДМБ 78 ГРУ». И летучая мышка. Видимо, поэтому я так хорошо отношусь к Светлане, что залетела однажды ко мне в окно и теперь съедает весь стиральный порошок.
Несмотря на то, что мы служили в разных ротах (я в роте радиоразведчиков, он в метаразведчиках. Это те, что щемят на ППЛС) в Крым поехали вместе.
Мы познакомились с чемпионками Европы по Дзюдо из Белоруссии в Гурзфе (одна из них едва не задушила Тепленко грудью), чуть не свалились с Аю Дага из-за сороколетней старухи, застряли с одной нимфоманкой в фуникулёре на Ай Петри, подрались с полными женщинами на дискотеке в Севастополе. Пережили много страшных минут.
И вот, в свой день рождения 21 августа Тепленко решил приготовить праздничный ужин. Мы жили тогда вдвоëм, как два голубка, на берегу моря в Ай Данили.
И Тепленко сварил картошку с луком. А я ненавижу варëный лук. Это знают все. Даже белорусские дзюдоистки. И я не стал жрать его варево.
Тогда Тепленко разозлился и ушëл.
С тех пор мы и не виделись. 54 года выходит.

Ума палата

Кривуша

Моë будущее - это 1716 год. ***
Снова вспоминаю своё недалёкое будущее. Как стою на топком берегу у тёмной речки Кривуши. По маслянистой воде, словно бродячие струпья плывут щепки, деревяшки и дохлые кошки. Земля здесь в рытвинах, пропитана старыми опилками, харчёй, блевотой, кровью, усыпана птичьим перьями. Я взял в руки чёрное, как Его глаза, воронье перо. Укололся. По скрипучему Рождественскому мосту тащатся телеги. Кряхтят под колёсами доски. Верещат тоненько несмазанные оси. Зло и черно смеются пьяные мужики. Беззубые и грязные. Когда поднимается ветер с Юго-запада, с Невы, оживают брёвна церкви Рождества Богородицы, которая, как лишайный богомолец вросла в этот лысеющий берег. Ветер оживил даже её. Она стонет, причитает. Надрываются вороны. Смеются чайки в ответ. Я хорошо помню, как это будет. Как холодным июлем 1716 года буду стоять трухлявым истуканом на берегу кривой мелкой речки Кривуши. Которую измордуют, нарядят. Превратят в канал имяни Екатерины Великой, а после в канал Грибоедова. Как на месте деревянного богомольца соорудят махину Казанского собора. И загудит кибернетический Невский... А я так и буду стоять, вертеть в руках чёрное перо, думая, что оно воронье, думая, что я ещё жив. Время рассыпается на щепки. Белые летние облака тонут в ночном космосе будущей осени. Я думаю, что мне пора домой. Но мосты разведены. Да и дом у меня здесь, под этой мёртвой речкой…

Ума палата

Колька Белоусов покоряет время

Колька проснулся ранним утром, когда жёлтые лучики солнца прошмыгнули сквозь подмороженное, узорчатое стекло иллюминатора.
Открыл глаза, улыбнулся солнцу, потом зажмурился, сладко потянулся и подумал о том, как хорошо, что он просыпается и не теряет времени на сон.
Время – странная субстанция, песок, что утекает сквозь ладони. Его много, но нам не остаётся даже мелких песчинок.
Отец Кольки – дядя Паша всегда учил: Береги время, оно единственное, что у нас есть, и чего у нас нет.
Погиб он в третью освободительную под Порховом, когда весь псковский уезд охватила эпидемия эко-гонореи. Дядя Паша был человеком умным, образованным, но невоздержанным в любви.
Колька оделся, снял с зарядки пистолет, положил его в кобуру, поправил мундир перед узкой полоской зеркала на шкафчике и пошёл на палубу.
Их линкор «Святой Захар» парил в ста метрах над землёй. Внизу открывался изумительный вид на карельскую степь. Серебристая, окоченевшая от морозной ночи, земля на глазах таяла, темнела, словно бокал наполнялся вином…
Колька глубоко вздохнул.
С такой высота стада верблюдов казались слепыми муравьишками, которые тычутся в разные стороны. И только пастушьи дроны удерживают их внутри определённой зоны.
- Как славно, - услышал Колька голос позади себя.
Это был доктор Горбачёв. Он смотрел на Кольку добрыми глазами из-под толстых старинных очков.
- Доброе утро, Владимир Ильич, - ответил Колька и улыбнулся. – Как вам спалось?
Горбачёв хитро прищурился.
- А я и не спал, Коленька.
Колька внимательно слушал.
- … Кажется, у меня получилось. Великое изобретение откроется человечеству…
- Делореан? – воскликнул Колька и чуть не подпрыгнул на месте.
- Он, - кивнул Владимир Ильич. – Но пока это тайна. Ты должен помнить.
- Конечно-конечно! – слова душили Кольку. Он не мог поверить.
- Ступай за мной, - сказал Горбачёв.
И друзья отправились на среднюю палубу: секретную научную зону «Святого Захара».
Колька ещё ни разу не видел Делореан подключенным. Посреди низкого, оббитого листами нержавеющей стали, помещения стоял бесколёсный кузов старинного американского автомобиля с дверями, которые открываются вверх.
Автомобиль блестел, натёртый воском, а внутри светился разноцветными огоньками. Рядом стояла наполненная водой ванна.
- А зачем ванна? – спросил Колька.
- Для релаксу, Коленька, - улыбнулся Владимир Ильич, - для релаксу.
- Можно? – спросил Колька, кивнув на Делореан.
- Пожалуйста, - ответил Горбачёв.
Колька уселся в удобное водительское кресло и закрыл дверь. Она мягко опустилась в паз.
Владимир Ильич сел рядом.
- А зачем эти огоньки? – спросил Колька.
- Нравится? – Владимир Ильич расплылся в улыбке.
Колька кивнул.
- Это всё для красоты. Главное вот здесь. – Горбачёв показал на коробочку у ручки трансмиссии. – Остальное антураж.
- Изумительный антураж, - протянул Колька.
Владимир Ильич кивнул.
- А у тебя есть мечта? Куда бы ты, Коленька, хотел попасть больше всего на свете?
Колька не сразу ответил. Улыбка слетела с его лица. Весь он потемнел, как утренняя земля.
- Есть, Владимир Ильич. Хочу вернуться в прошлое и кончить Сталина, этого гнилого маньяка уёбка.
Колька затрясся.
- Голыми руками задушить, гниду!
- Полноте, молодой человек, полноте. – Горбачёв положил руку на плечо юного друга.
Наклонился к приборной панели и выставил дату «11.09.1913».
- Николай, я отправлю тебя в Туруханск, - сказал доктор Горбачёв серьёзным голосом. – Там ты и умертвишь эту усатую мразь.
Колька сладостно вздохнул.
Ума палата

Весна 1907

Ира приходит в самый неподходящий момент. То я разговариваю по телефону с женщиной, то лига чемпионов, то смотрю в окно и слушаю «Ни шагу назад»…
Она приперается без звонка. Мне всегда приходится открывать ей дверь.
Тёмная, кудрявая, всегда взмыленная, будто поднималась на мой десятый этаж пешком. Я открываю дверь. Она кивает, заходит и молча разувается.
Я возвращаюсь в комнату, сажусь обратно за стол.
Ира плюхается в кресло напротив и начинает хрустеть кукурузными подушечками, что лежали в мешке на столе.
- Работаешь? – спрашивает, кивает на ноутбук.
- Тружусь.
- Прочитала твой рассказик про мальчика с Фермы.
- Узнала Ферму? – удивился я.
- Ещё бы. Село Александровское, Николаевская дорога…
Ира бывшая проститутка. Мы познакомились лет восемь назад в салоне на Новочеркасской. Я был страшно пьян. А Ира рассказывала, что её любимое произведение «Улитка на склоне» Стругацких. Странная баба. Я повторял, что никогда не видел такой красивой груди. И попросил разрешения сфотографировать. Она разрешила. До сих пор натыкаясь на эти фотографии, замираю.
- И как тебе? – спрашиваю.
- Мне понравилось. Правда, слишком мало. Слишком быстро, и резко выбрасывает… Но от тебя большего и не дождёшься.
- Угу, - говорю.
- Ну, ты дурак. – Она улыбается. Потом разворачивает ноутбук к себе. – Нахуя, скажи мне, ты этим занимаешься? М?
- Чем?
- Этой бессмысленной поеботой.
Я подкатываюсь в кресле и смотрю на экселевскую таблицу.
- Ипотека, алименты, да и жрать, понимаешь, иногда нужно.
Ира разочаровано мотает головой.
По стеклу ползёт жирная капля, оставляя длинный след. Мы оба смотрим в окно.
- Ты рад, что наступила весна? Достанешь свой драндулет и будешь гонять?
Я киваю.
- С тормозами беда. Сам, боюсь, не настрою. А денег на сервис нет.
- Я думаю, рано или поздно ты разобьёшься к хуям.
- Тоже так думаю.
Мы долго смотрим в окно. Дождь расширился, разошёлся. Ветер на стройке задёргал фанерные листы, разворошил мусор. Песок потемнел.
- Я знаешь, что тут вспомнила?
Я шумно выдыхаю сквозь губы. Недавно Ира пережила клиническую смерть. У неё больное сердце. С тех пор ей стало казаться, что она помнит прошлую жизнь. Что она также была проституткой в Петербурге в начале двадцатого века. Жила на Обводном канале, напротив Балтийского вокзала. Она рассказывает мне обрывки историй с работы. Но все они вне контекста времени. Всё это могло случиться и в двадцать первом веке. Она искренне верит во всю эту пургу.
- Я помню восьмое апреля девятисот седьмого года. Дождя не было. Дождя не было очень давно. Город высох, наполнился пылью. Только в тени, в колодцах, под дровницами оставался скукоженный почерневший снег.
Небо сухое и солнечное. Правда, всё равно ветер холодный. Даже, кажется, холоднее, чем зимой. Ну, так пронизывал. Понимаешь? Или потому что ждёшь тепла? Часов шесть утра было. Я решила прогуляться. Очень устала. В животе набухло, будто камнями обожралась. А так, вышла, иду. Ветер иголочками по коже. Дышать легче. Хотя у канала пылища. В глаза сыпит.
Перехожу Борисов мост. А там девка стоит. Такая щуплая, бледноволосая. На лице одни скулы и глаза. Смотрю неспроста стоит. Сигануть собирается. Я подошла ближе. Смотрю на неё. Она на меня. Солнце жёлтое в серой ледяной воде. Трамвай бренчит. Ветер гоняет пылищу. Смотрю на неё и понять ничего не могу. Даже спросить не могу. Потом она отворачивается, долго смотрит в воду, и прыгает. А я стою и пошевелиться не могу.
И знаешь что, Максим?
Я посмотрел на Иру. Она плакала.
- Это я была. Это была моя последняя весна.
Мы ещё посидели немного, и я выпроводил Иру. Мне нужно было работать.
Ума палата

У Нарвских ворот в 1945

Это была ранняя осень 1945 года. Полуразрушенный, облезлый город. Дырявые дороги и штаны. Безногие, безрукие, безглазые ветераны в выцветшей, маслянистой форме, с висюльками медалек на острой груди. Папиросы в кривых обожженных губах. Дымок поднимается в светлое, сентябрьское небо, смешиваясь с дымом из труб заводов и кочегарок. Из-за Нарвских ворот, переваливаясь с бока на бок, по неровной дороге, дребезжит трамвай, сотрясая землю до самого сердца. Люди проходят мимо: с авоськами, чемоданами, котомками. Истошно сигналит грузовик, бабка с ягодами в корзинке кричит, оборванцы дети свистят. Я стою на площади со смартфоном в руках. Сети нет. Навигатор не находит спутник. Начинаю фотографировать всё вокруг на телефон. Без интернета эти фотографии бессмысленны. Решил, залью, когда появится сеть. Лет через шестьдесят точно. Заметив мои манипуляции с фотокамерой, глядя на отражение мира в большом экране телефона, ко мне приблизилась девушка. Две косички, выпуклая грудь, синие глаза, приоткрытый от удивления рот с алыми губами. Стоит, моргает длинными ресницами. - А что это у вас? - спрашивает протяжно. - Телефон такой, - отвечаю. И чтобы показаться более значимым, достаю из сумки планшет. Включаю. Двигаю пальцем по экрану. - Хотите, я вас сфотографирую, а потом покажу всему миру? Щëлкнул. Девушка ахнула. - Вы иностранец?! - Я коренной ленинградец, - ляпнул я, вздёрнув подбородок, - мой прадед Зимний брал. Девушка недоверчиво посмотрела на меня, и особенно на мои кроссовки «умбро». - Мой дядя участвовал в октябрьском восстании, ему сорок шесть лет. Я не нашёлся, что ответить, а стал играться с фильтрами «фотошопа», превращая мою собеседницу простушку в викторианскую королевну. Подошёл наш трамвай. Я сказал кондуктору, что мне обязательно нужно попасть в тридцать девятый год, когда ещё была жива Крупская. - Крупская, - сказал я, - моя героиня, - образец ума и всяческой добродетели. Я приду к ней, брошусь к ногам и скажу «Надежда Константиновна, я люблю вас, и хочу посвятить вам свою жизнь!» Пассажиры меня поддержали, а кондуктор так и вовсе заплакала. Только трамвай не поехал в 1939 год, а поехал по проспекту Сатчек, в сторону моей работы. Как известно, утром мне на работу.
Ума палата

Лизы

Какой сегодня год? Вы скажете: будущее наступило, 2021!
А я скажу: не факт! Сейчас на дворе иногда 2041, а иногда, как пел Харатьян.
Если честно, я жена путешественника во времени. Лиза. Хотя, по факту не путешественника, а путешественницы. Она тоже Лиза. Мы близняшки лесбиянки из разных времëн. Я родилась в 1940 году, когда Сталина повесили на Красной площади знаменитые будëновские кхмеры, а Лиза в 2021 году, когда на российский престол взошëл Сергей Первый.
В честь этих двух событий нас и назвали Лизами.
Мы ещё не встретились. Но я знаю, когда это случится, мы будем рыдать на плече друг друга и вспоминать зиму 1985 года, когда мой язык наглухо приморозился к качелям во дворе по адресу Проспект Александровской фермы, дом 5. Я только мычал "Вылезай, вылезай". Приказывал языку вылезти. А все подумали, что я говорю "Лиза, Лиза".
Так меня и прозвали. Хотя мальчику с таким имянем никак нельзя.
Ума палата

Награждение Федеративного футбола 2020

Фото 1. 20 место Мельников Дамир Сергеевич
(6 октября 1938, Усть-Каменогорск, Казахская ССР, СССР — 29 декабря 1972, Алма-Ата, Казахстан) — советский футболист, один из ярчайших защитников в истории казахстанского футбола. Мастер спорта (1963).
Родом из многодетной семьи, где был двенадцатым ребёнком. На заре карьеры играл как летом в футбол, так и зимой пил водку за усть-каменогорский «Строитель». Во время прохождения военной службы в Павлодаре был отобран для выступлений за армейскую команду, оттуда получил приглашение в сборную области, с которой выиграл в кубке Республики, забив в финале два гола (3:1). Присутствовавший на матче тренер «Кайрата» Пётр Зенкин пригласил его в свой клуб.
Футболом увлёкся в раннем детстве, когда увидел, как казахская детвора шпуняет баранью голову. Когда юному Дамиру было 8 лет украл из погреба бабки голову барана и пошёл играть на улицу. Бабка поймала его и сломала ноги. С тех пор Мельников разозлился на мир и стал всем ломать ноги.
За эту грамотную способность его и приняли в профессиональный спорт. За Кайрат игрок провёл 72 игры, из которых поломал девяносто одного соперника.
В 1971 году спортсмен женился на русской женщине и уехал в Ленинград, где зимой 72-го скончался от алкогольного отравления.
Реинкарнировался во второй половине восьмидесятых в Ленинграде, недалеко от места смерти. В Федерацию попал уже немолодым человеком. Стал спиваться. Собрался жениться. Но вспомнил прошлую жизнь и остановился.
Первая победа после 28 февраля случилась 16 октября. Всё что нужно знать о пользе Домбы в команде. Последние место в чемпионате. Слава лучшему защитнику!



Collapse )
Ума палата

Как я напугал Сталина

Мой временной портал постоянно кидает меня в тридцатые годы двадцатого века. Сложно сказать, с чем это связано. Возможно, это самое бесячее время, что каждый раз думая о нём, во мне вызываются смысловые судороги.
На этот раз нас закинуло в кремль. В самое червивое сердце страны. Тридцать седьмой год. В тесном полутёмном коридоре столпилась вся сталинская рать: Молотов, Петруничев, Ворошилов, Берия, Ежов…
Они стояли на ковровой дорожке, в ожидании Хозяина. Негромко переговаривались, кто-то курил, затуманивая белой вонью длинный коридор.
Скрипнула дверь. Вышел низкий сутулый человечек в военном френче с трубкой под густыми усами.
Я появился неожиданно. С огромной Беретой в руках, как у Робокопа.
- Ну, что пизда вам всем, товарищи злодеи, - сказал я и пульнул в ногу Берии.
Круглолицый грузин взвизгнул, как свинка.
Будто из-под плинтуса выскочили телохранители. Но было поздно. Я уже приставил дуло к чёрной в оспинах башке.
Они всё равно начали палить. Но это было смешно. Я облачился в пулеотводящий костюм. Выстрелы рикошетили по стенам.
Сталин испугано вытаращил мелкие чёрные глазки.
- Тебя, Коба, – сказал я медленно и по слогам. – Я буду убивать медленно за прошлое и будущее.
Я старался быть спокойным, но голос меня подводил. Я хрипел.
- За будущее? – прошептал он.
- Да. И прежде всего за вторую мировую войну. За десятки миллионов жертв.
- За какую ещё вторую мировую? – запищал Сталин тонким голоском.
- За ту, что ты, сука с Гитлером развязал, когда думал Европу поделить. Но Гитлер тебя, долбоёба провёл. И если бы не русский солдат, ни его кровь и смелость, ковырялся бы в твоих кишках Борман ещё в сорок втором году…
- Борман… В сорок втором, - шептал ошарашенный Сталин.
Не знаю, что на меня нашло и я заговорил пропагандистскими штампами.
Испуганного несчастного Кобу я зачем-то отпустил. Ежова с Берией показательно застрелил.
Потом я нырнул в сороквой год на дачу Сталина в Ялте. Мне передали, что «хозяин отошёл от дел, потому как не смог смириться, что в будущем его обманул Гитлер». Никакой второй мировой не началось. Немцы не полезли в Европу без передела с Советами.
Я вернулся в наше время и включил телевизор. С экрана на меня смотрел Эдвард Радзинский.
- Молодец, - сказал он мне своим скрипучим голосом, широко улыбаясь. – Умыл Кобу.
- Но знаете, Эдвард Станиславович, страшнее Сталина мне кажутся сталинисты. Вот где настоящее зло. Мрази.
- Мрази мразей, - ответил Радзинский.
И я довольный проснулся.
Ума палата

Хабенский сыграл Ленина

Ночью помогал одной женщине в пижаме вдеть одеяло в пододеяльник. Мы лежали на разложенных задних сидениях её минивена и занимались этим дельцем. Мы пыхтели и касались друг друга. А когда одеяло встало на место, женщина пересела на переднее сиденье, включила песню Кобздона «А Ленин такой молодой и Сталин у него на груди» и уехала в Москву.
Я пошёл домой по утренней туманной улице Бабушкина.
На Шелгунова я встретил артистов Хабенского и Чулпан Хаматову. Они были загримированы в Ленина и Крупскую.
- Куда вы? – спросил я.
- На Двогцовую, - грубо скартавил Ленин – Хабенский, - на пгазник октябгя спешим.
И хотя их лица были серыми и мрачными, как у лидеров революции. У Хаматовой даже глаза на выкате, я сказал:
- Вы не похожи на Ленина с Крупской.
Хабенский злобно скривил лицо с лопаткой бородкой и сказал чётко:
- Пошёл нахуй, пидарас.
- Да, нахуй пошёл, - кивнула Хаматова. Взяла Ильича под ручку. И они засеменили в сторону улицы Седова.
Какие неприятные люди, подумал я, и поплыл домой по густому ноябрьскому туману.