Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Ума палата

Куртка не Фернана Леже

У меня есть куртка. Я купил еë 42 года назад в Меге Дыбенко. Она из натуральной кожи.
Продавщица шепнула, что это кожа пакистанского юноши. Она была счастлива, когда я оплатил. Улыбнулась и сказала, что это был еë любимый брат.
С этой курткой много чего случилось, будто она была Фернаном Леже. Но я то не был Фернаном Леже.
Я был я.
Мне дали пизды. На дне рождения жены я вступился за честь женщины. Точнее, за честь Тепленко. Он спал на втором этаже.
Кровь залила мне глаза и подкладку куртки. Всякий раз, когда я надеваю еë, я вспоминаю тот прекрасный вечер. Когда у меня были дома, друзья и жëны.
Сегодня вечером в этой куртке я был на литературном вечере, где обсуждали роман Оксаны Васякиной «Рана». Мне он показался дурацким и скучным. А все остальные хвалили его, отмечали тонкость, надрыв, внутренний резонанс и прочее.
Я подумал, что я всë это от зависти. Вот, женщина, которой нет тридцати пишет про снежок – иероглифы бога, который падает на чëрную рану земли. Пишет, вроде меня. Или я вроде неë. Но у неë целый роман и он всем нравится. А у меня ничего нет.
У меня есть только куртка из пакистанского юноши.
Тогда я, как и любой слабохарактерный человек, решил напиться. Это я умею. В этом я дока.
Наступила ночь. На канале Грибоедова погасли фонари. Редкие капли дождя сыпались вниз цифрами бога. Еденичка и нолик. Чтобы на ком-то поставить крестик.
От автобусной остановки до дома я решил проехать электросамокате.
Ненавижу электросамокаты.
Самокат даже не поцарапался. А вот я снова залил кровью куртку. В моих наушниках играла артемьевская «Память сердца». Я лежал и смотрел на тëмно-серое цифровое небо и вспоминал пакистанского юношу, который отдал жизнь за мою куртку. А я еë снова залил кровью и ещё порвал.
Анирудх точно не был таким завистливым, как я.
Ума палата

В книжном магазине

Это случилось со мной времена, когда пиво продавали детям и книжки можно было читать только бумажные (или же с компьютера, но тот в карман не засунешь).
Я шëл по Невскому в сторону Адмиралтейства.
И тут мне взбрело в голову, посидеть, почитать что-нибудь у фонтана. А у меня ничего не было, только пивная этикетка (на бутылке).
Я зашëл в новенький книжный магазин на углу Большой Морской.
- У вас Туве Янссон есть? – спрашиваю.
- У нас ЕГО нет, - отвечает юная продавщица, пощëлкав клавишами компьютера.
- Курт Воннегут, тогда, - говорю.
- Его тоже нет.
Я заглядываю продавшице через плечо, в монитор компьютера.
Она вбила «Вонегурт».
- Яснопонятно, - говорю.
И пошëл к фонтану без книжки, глазеть на петербургских бабëночек.
Ума палата

Дневник привитого

Журнал привитого (для лк Госуслуг).
День первый.
Болит рука. Выпил пива. Температуры нет.
Съел половину дыни.
Заснул. Приснилось шесть голых женщин и один карлик с длинным носом.
Температуры нет.
Проснулся (пиво и половина дыни перед сном). Включил свет. Температуры нет. Летучей мыши Светланы, кажется, тоже.
Заснул. Болит рука. Приснилось пять голых женщин и карлик. Длинный нос карлика, влажный, как у здоровой собаки.
- Куда ты дел Юлю, мразь? – спросил я и проснулся.
Снова дыня и пиво. Температуры нет. Светы тоже.
Под утро – ни одной женщины. Только карлик, похожий на сына Крупской. Сидит в красной комнате, в руках джойстик от Денди, на груди значок «КГБ России».
- В уточек играет, сука, - подумал я и умер. А это значит, проснулся.
День второй.
Температуры нет. Есть пиво и дыня. Но вставать лень. Рука болит.
Весь день провëл за чтением книги Джесси Беринга о сексуальных парафилиях. Восхитился мальчиком, которого возбуждала исключительно пищевая моль.
Вспомнил, гэбешника в красной комнате, его влажный нос и белые бëдра Юльки. Подумал о своих девиациях.
Хорошо, что я абсолютно нормальный! Выкусите!
Ума палата

Однажды Стивен Кинг пришëл к Громову

Однажды Стивену Кингу удалось встретиться со знаменитым писателем Дмитрием Громовым. Автором нашумевших «Счастье, лети!», «Нарва», «Тихие травы» и, конечно, «Дорогами труда».
Дрожащим голосом будущий мастер ужаса спросил:
- Dear Dmitry, How do you manage to create such strong works?
Дмитрий Анатольевич внимательно выслушал молодого американского писателя. Крутанул свой пышный будёновский ус, прищурился знаменитым на весь мир лукавым прищуром, кашлянул и сказал:
- Я ничего не понял, что ты там пролепетал. Ступай.
- Stu pay? – спросил Стивен Эдвин.
Но Дмитрий Громов больше не отвечал на его вопросы.
Так Стивен Кинг и ушёл с носом.

Ума палата

Рыба

Судя по мрачным сторис и их количеству, выпили мы не мало.
При этом мы не просто пили. Мы катили по городу на велах и спорили на тему важности (неважности) литературы Ремарка. Я, как набоковец против ремарковцев. Против всей этой мимишности трëх товарищей и Триумфальной арки.
Мы общались с женщинами, с гопниками, дворниками, продавщицами ночного пива, с мостами, которые разводили свои пакши, а мне надо на другую сторону.
Мы сидели у жерла Невы. И я всë не мог понять, как эта махина проходит через мою узкую аорту.
В два стало расцветать. Мы поехали на лиговку и взяли по шаверме в пите (для диеты).
В ларëчной парилке плавала женщина рыба. Таджикская повариха с серебряным зубом и большими глазами, похожими на сливы. Она рассказывала, что работает двенадцать через двенадцать за сорок восемь тысяч рублей.
- А этот, - и я показал на Димона, - биткойновый миллионер.
- Да, - кивнул Димон. – Но курс падает.
И он тяжëло вздохнул.
- Понимаю, - сказала женщина-рыба с серебристым зубом и сливовыми глазами.
Выдала нам одну шаверму с луком, А вторую без. Потому как миллионеры не едят лук.
Потом мы легли на красную от рассвета траву и стали жевать шавермы.
Задумчивый Цой смотрел на нас с будки электропередач.
- А ты знал, что отец Цоя кореец? – спросил я. – А Ремарка пруссак?
- Странно, - ответил Димон.
Я посмотрел на часы, понял, что могу опоздать и на промежуточную сводку и рванул в сторону Дворцового.
Димон остался с Цоем и отцом Ремарка (Петером Францем).
Я ехал, слушал музыку ночного города, бурление Невы в моей аорте. И подумал, хорошо, что у меня нет ни пачки сигарет, ни билета на самолëт.
Зато есть серебристый зуб женщины-рыбы, что плавала в шавермячной духоте нашего странного прекрасного времени.
Ума палата

Господин Зоммер и Мбаппе

Как известно, Патрик Зюскинд один из моих любимых писателей.
Моя мама рассказывала, что в детстве я часто говорил во сне. И говорил по-немецки. Зюскинда я могу читать в оригинале. Их глаубэ дас ист хойтэ.
Но только, когда сплю, когда розовая слюна течëт из моего рта, из моих эротических снов про женщин с белыми задами, про голубку и контробас.
Неспроста. Ой неспроста, господа хорошие, кипера Швейцарии зовут Зоммер.
Как бы я не любил негритëнка Максимку Мбаппе, будем мечтать, что господина Зоммера ему не одолеть.
Ума палата

Ряшенцев

Кто был главным поэтом для детей восьмидесятых? Маршак, Агния Барто, «наш гимнюк», упаси господь, Михалков? И даже не Чуковский и Заходер.
Немного Летов и Цой, которых мы начали проговаривать лет с шести «Эй, прохожий проходи, эй пока не получил». В первом классе я даже получил пятёрку по ИЗО за мрачную картину «Белый снег, серый лёд. Город в дорожной петле».
Но нет, нет и нет.
А главным поэтом был Юрий Ряшенцев. Только его тексты нас не заставляли учить в школе, не читали родители, не парили воспитатели на занятиях. А мы знали наизусть. И не один текст. И все слова казались монолитными, будто природа высекла их на тысячелетних камнях, или будто они и есть камни, только горячие. «Увы мой друг, теперь нас только двое, но то же в нас стремленье роковое».
И хотя часть слов из его песен мы не понимали вовсе, вроде «Эфесоладонь согреешь», они всегда строились в голове невероятно красочными картинами.
«Три мушкетёра» Юнгвальд-Хилькевича это даже не пласт, это культурный и генетический код. Раньше я считал, что главный успех песен в музыке Дунаевского. Но теперь понимаю, насколько велика роль Ряшенцева, который сделал для нас поэзию из чего-то «заумного», сложного и скучного именно то, чем она и должна быть: радостью слова и концентрацией мысли, фантазии и сюжета. Причём, в Гардемаринах другой композитор, а поэт тот же!
Верный друг, вот весло, в путь – так вместе! Мне, как человеку с двенадцати лет с веслом, как бабе с веслом, текст особенно льстил.
Пока я размышлял над песнями Ряшенцева, вдруг, вспомнил, что мы учили его в школе! Да, во втором классе, когда вышли Гардемарины, на уроке музыки мы разучивали «Не вешать нос!». У нас была очень продвинутая учительница с пухлыми сексуальными пальцами с аккуратными розовыми ногтями, которыми она мягко нажимала на клавиши пианино.
А вы знали, что фильм Юнгваль-Хилькевича вовсе не экранизация романа Дюма? Советские «Три мушкетёра» в тысячу раз лучше французского первоисточника, сермяжного и злого, где Д Артаньян – гондош, который собирает на друзей компромат, так, на всякий случай. Наша версия о дружбе! Фильм - экранизация пьесы Марка Розовского и Юрия Ряшенцева, которую ставили в ТЮЗе ещё за пять лет до появления фильма. Да, это инсценировка, куда в несколько актов спрессован немаленький по объёму роман. Однако, практически все сюжетные линии остались. И это благодаря таланту именно Ряшенцева, который в небольшие песни умудрился уместить столько всего. Например, историю графа Де Лафер и девки воровки с клеймом. Причём, Ряшенцев пересказал куда интереснее Дюма.
Но самое удивительно, не только монолитность его текстов, которые кажутся народными, до того они внутри тебя и будто были всегда, но их актуальность. За сорок лет краски не тускнеют.
У нас в стране на каждый лье
По сто шпионов Ришелье,
Мигнет француз - известно кардиналу.
…Вот в птицу метишься - шпион!
С девицей встретишься - шпион!
Нырнёшь в кровать – и там шпион (нежными сексуальными голосами).
Или Сетования короля (песня из мюзикла, не вошедшая в фильм):
Государство, государство, вечно государство. Экий вздор, галиматья. Жаль не я, потомок догадался: Государство – это я. Государство – это я!
Потомок не только догадался, а провозгласил это верховным декретом.
А ряшенцевские гвардейцы, которые весело распевают:
Притон, молельня, храм или таверна,
Верши приказ, а средств не выбирай.
Тому, кто президенту служит верно,
Заранее заказан пропуск в рай.
Его Высокопреосвященство
Нам обещал на небе райское блаженство,
Покуда жизнью живём земной,
Пусть похлопочет, пусть похлопочет,
Пусть похлопочет он за нас пред сатаной.
Одни лишь мы служители порядка,
Но кто без нас укажет верный путь?
Чтоб было шито-крыто, чисто, гладко,
Спеши, кого схватить, кого проткнуть.
16 июня Юрию Ряшенцеву исполнилось 90 лет. Мне кажется, росгврадейцы, которым поэт подарил такой прекрасный гимн, должны были первыми поздравить маэстро. (Правда, кажется, кардинал выслал ему своё поздравительное письмо). Впрочем, всё это неважно. Всех этих деятелей рано или поздно не станет. А замечательные стихи Ряшенцева будут всегда!
Маршак, Барто, упаси господь, гимнюкмихалков?! Нет, Ряшенцев!
Ума палата

Юбилей

Шестого июня 99-го года я проснулся днëм одетым, в кресле.
Почистил зубы и отправился в центр. На улице стояла ужасная жара.
День был выходным, праздничным. Люди плавали по Невскому, как вяленая корюшка в паровой кострюльке.
Дребезжала крышка неба, дурацкая музычка плясала в громкоговорителях. Я шëл руки в брюки, в дырявые карманы.
По кругу площади Искусств были расставлены сцены, с которых престарелые поэты пели свои скучные стихи. Я задержался у сцены, где престарелая тридцатипятилетняя поэтесса смешно пищала «Тебе тебе тебе родной поэт, моя судьба и моë лоно…»
Потом я пошëл на Мойку 12. Там проходила бесплатная экскурсия в комнату с кушеткой, где когда-то возлежал Поэт.
Потом вернулся на площадь Искусств, в этнографический музей. Туда тоже пускали бесплатно.
Я брëл среди всякой ассирийской рухляди, размышлял, что праздник совсем не праздничный. И алкоголь я в те времена не употреблял. Как вдруг мне на встречу идëт голая баба!
Совсем голая. Только рисунок на красивой наливной груди. И я пошëл за ней, как крыса за Нильсом.
Мы зашли в зал с азербайджанскими коврами, а там… множество голых женщин. Ещё художники были. Они разрисовывали этих женщин. Оказалось, в этнографическом музее проходил фестиваль бодиарта.
Домой я поехал поздно вечером удовлетворённый и счастливый. Это был лучший юбилей Пушкина.

Ума палата

Новая Голландия

Солнце вставало неохотно. Оно задевало фабричные трубы. Бросалось под колеса машин на холодный асфальт. Блуждало в зарослях телевизионных антенн.
В грязном маленьком сквере проснулись одновременно Чикваидзе и Шаповалов.
- Где мы находимся? – спросил Чикваидзе первого встречного.
Хмурый, плоский, как тень прохожий ответил вяло и неразборчиво, как машинист в метро:
- В Новой Голландии.
- Ничего себе! – воскликнул Чикваидзе, - в Голландию занесло!
- Мы за границей? – прошептал Шаповалов потрескавшимися бумажными губами - Сколько мы вчера выпили?
- Бедовые дела, голуба, - сказал Чикваидзе, - пропадём в чужой стране.
- А я пропал уже давно, - сказал Шаповалов и смял пластилиновое лицо огромной ладонью. – Но делать нечего, надо жить!
- Я домой хочу, - заныл Чикваидзе, - в Бузову.
- Не ври, - ответил жёстко Шаповалов, - ты никогда не был в Бузовой. Никакой она тебе не дом.
- Заткнись, мерзотка! – заныл Чикваидзе.
И Шаповалову стало немного жаль друга.
Жёлтое, как глаза гепатитника солнце уже залезло на крышу тюрьмы под названием Бутылка.
- В Бутылке евреи готовят неплохую шварму.
- Домой хочу. – Чиквидзе зарыдал, да так громко, что даже мимо проходящие дети стали оборачиваться и брезгливо разглядывать нытика.
- Я надеюсь, это Амстердам, а не Эндховен, - пробормотал Шаповалов, внимательно рассматривая солнце, что растеклось на крыше Бутылки яичным желтком.
- Заткнись, мерзотка, шваль! – продолжал истерить Чикваидзе. – Антихрист!
Неожиданно для Шаповалова он поднялся с земли и навис над другом чёрной горой, заслоняя солнце, Бутылку и мечты о еврейской женщине и шварме.
- Я отрежу тебе клитор ржавыми ножницами! – завопил Чикваидзе и прыгнул на Шаповалова. В одно мгновение он присосался к его шее и вырвал зубами кадык.
- Что ты делаешь? – захрипел Шаповалов, - Это Довлатовский рассказ. Здесь не может быть никакой серьмяги…
- Я сказал, что хочу в Бузову, - гремел Чикваидзе окровавленным ртом. Бузова – это когнитивная гармония вселенского разума, где смыслы распадаются на бесконечность…
- Что ты несёшь? – прошептал Шаповалов тускнеющим голосом.
Чикваидзе снова заплакал, как маленький ребёнок и прижался ко мне всем телом.
Я снова посмотрел на Бутылку, желток солнца и голую еврейскую женщину, что готовила внутри вкусную сочную шварму.
А там, у кирпичной стены, достав из кобуры горсть вермишели, завтракал блюститель порядка, расцветкою напоминавший снегиря.
Ума палата

Зависть

В Петербург пришла осень. Холодный ветер, как твои руки. Серое небо – глаза, плëнка льда на Смоленке, как твоя улыбка.
Кувыркаются ветром по сухому асфальту пыль, мусор и жухлые листья. Чëрные кляксы летят на юг.
Всегда завидовал поэтам, которые в одной короткой фразе концентрируют столько смыслов. В моей голове блуждают тысячи беспризорных слов.
Всегда завидовал музыкантам, которые в коротком музыкальной фразе концентрируют столько эмоций. В моей глотке столько беспризорных чувств.
Всегда завидовал писателям, то, как они создают и упорядочивают целые миры, эмоции и смыслы.
В моих карманах, нагретая телом мелочь.
Всегда завидовал твоему мужу, который всегда может спать с тобой.