Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Ума палата

Утки

Из дневника Джони - байстрюка.
Возраст -19 лет. Степень слабоумия – прогрессирующая.
В моей крови нашли осень. Я сдавал анализы на болезнь. А нашли осень. Женщина врач с длинными холодными пальцами ощупала мою душу и написала заключение красивым каллиграфическим почерком: «Осень на дне».
Вчера дружки позвали меня в кабак. Я никогда не был в кабаке. Я ждал канкан. Но там только женщины с толстыми кукольными губами облизывали микрофоны и издавали звуки, читая буквы с экрана. Дружки сказали, что это песня известной Светланы Лабуды. Я не знаю лабуду. Мама говорит, батя несëт лабуду. Значит, он несëт Светлану?
Один из дружков стал рассказывать, что обожает какого-то карлика или Карлина за очень умные мысли. Он предложил собрать всех убийц, маньяков, наркоманов, проституток и гомиков на одном острове. И пусть они там сами с собой развлекаются и ебутся. Я сказал, что очень странно приравнивать маньяков к людям с иной сексуальностью.
Дружок стал грызть зубами стол, всë исслюнявил. Неприятно смотреть. А потом сказал, сначала ты ссышь сидя, А потом становишься пидором.
Я сказал, что ссать сидя, очень удобно. Все засмеялись. А я понял, что есть люди, куда слабоумнее меня.
Я шëл домой вдоль серой, как лицо этого дружка, Смоленки.
По воде плыли жëлтые листья и прошлогодние утки. Они пытались прикинуться листьями, но меня не проведëшь.
В моëм сердце десять комнат. Каждая дверца заперта. Я, как осенняя утка скребусь когтями, но никто не отвечает. Серые галочки не зажигаются.
Я плыву над рябой, всю в листьях, водой. Батя говорит: рябым людям рябые сны.
Мне снится женщина врач с длинными холодными пальцами. Доктор Квин, так говорит батя. А потом он ложится лицом на асфальт.
Серые камешки впиваются в его кожу, перетекают, как ртуть. Он врастает в землю. Пока не сливается с ней. Деревья, как женщины становятся голыми. Небо затягивается набухшей ватой.
Звонит Мама и говорит, что уже поздно. Я не был дома 19 лет. Пора домой. Пора домой. Пора домой.
Пока зима не пришла.
Ума палата

Вакцинация 5-G

Наступил новый день. И потому я могу рассказать новую историю. Хотя для многих ещё тянется старый день. Но это, как говорит сын Путина и Дмитрия Анатольевича, не мои проблемы.
Вчера вечером (а для некоторых сегодня вечером), я пошëл в поликлинику на Наличной, вколоть в вену (не город, а жилу, ту, что в ручках, но не тех ручках, а живых, что есть у людей. Правда, не у всех людей. Множество людей на свете без рук. Но мы сегодня это не будем обсуждать. Меня жена выгнала из дома за это).
На рецепции пожилая женщина лет сорока, узнав, что я хочу пять джи в вену, сказала, что правительство колит жижу, чтобы умертвить пенсионеров.
Я ответил, что хорошо, что я готов умереть. Меня не любят женщины, и я не умею играть в футбол.
Я показал старухе свой кроссовок сорок пятого размера.
Она ответила, что японцы умные и не колят себе всякую хуйню.
Я пожелал бабке японского здоровья и пошëл в кабинет.
Врач, заполняя шприц магической отравой, предупредила, что нагрузки и алкоголь запрещены три дня. А ещё не мочить, как манту.
Она не знала, что у меня в рюкзаке бутсы (сегодня игра) и n-дцать бутылок пива.
Мы проиграли в футбол, что я чуть не умер от нагрузки. Потом пили пиво с Домбой в чëрном сквере на Лиговке.
Я рассказал Домбе, что в последнее время очень сочувствую геям и женщинам. Им очень туго живëтся в нашем агрессивном шовинистком мире.
Домба сказал, что я слишком добрый. И мне пришлось его ударить чтобы доказать, что я мужик. Мы немного подрались. И я неожиданно признался, что рискнул сегодня. И намочил манту.
Он восхитился. А я задрал рукав, как Миледи.
Потом мы расстались и всë. Наступил новый день.
Что примечательно: каждый день наступает новый день.
Это аксиома!
Ума палата

Прививка

В прививочном пункте передо мной бабка и еë семнадцатилетняя внучка.
- Боже, - восклицает бабка, - я думала, наше поколение инфантильнее некуда, но ваше совершенно…
Я посмотрел на внучку. Я посмотрел на бабку. Внучка годится мне во внучки. Бабка годится мне в бабки.
Странный возраст захватил меня.
Медсестра с круглыми ягодицами, в узком коротком халатике злобно засадила мне в плечо иглу.
Дух китайских летучих мышей растëкся по жилам, до самого мозжечка.
- И никакого алкоголя! – сказала она, скрутив пухлые губы трубочку. – Уууу.
Летучие мыши поплыли в штаны.
Я решил поскорее вернуться домой и проверить, как там Света. Всë так же прячется за шкафом?
Интересно, существует такая парафилия, как тяга к летучим мышам? А если к беременным?
Пришëл домой. Откупорил екатеринбургский стаут, и стал заливать свою внутреннюю летучую мышь тëмной, тягучей жидкостью.
Эх, Света-Света, что ты там затаилась? Я, может, сегодня ночью умру. А ты!
Ума палата

Преображенское кладбище

Женщина в медицинской маске на подбородке, будто с бутафорной бородой, внимательно читает толстый кирпичек «Сто лет одиночества». Рядом развалился короткостриженый мужик с разбитым правым кулаком. Он играет в шахматы на телефоне.
Слева юная женщина в старушечьем мышиным пальто и голубом берете.
Этот берет режет мне глаза. Я вспоминаю синее небо и 1877 год, село Александровка в предместье Петербурга.
С ребятами мы больше всего любили играть на новом кладбище, которое за несколько лет разрослось, как жирная грибница во влажном лесу. С нашей стороны железки открыли отдельные участки для иноверцев.
Совсем рядом с моим домом по Преображенской дороге. Если они будут так помирать, и расширять кладбище, то и наш дом скоро снесут под могилы.
Мне нравится разглядывать могилы, особенно еврейские. Они большие, дорогие и торжественные. Я не умею читать, но по буквам, по золотым росписям мне нравится отгадывать, кто тут похоронен. Представлять, как он жил-жил, а потом раз и слёг навсегда под землю. Мне уже девять лет, и я отлично считаю. Меня дед научил. Дед очень умный. Правда, он уже не ходит. Только лежит и хрипит. Скоро он умрёт. Не могу представить, как он будет лежать под землёй.
Я смотрю на числа, считаю, сколько человек прожил. Вот, мальчик. Он младше меня на два года, а уже в могилке. Интересно, как звали этого Авраамку? Как он умер и зачем? Но конфеты ему уже точно ни к чему. Мы с ребятами едим их без зазрения совести. Хотя бабушка говорит, это грех. А я думаю, у него в раю там этих конфет – обожрись.
Ещё я думаю, что будет со мной, когда меня положат в могилу? Неужели ничего? А ещё – навсегда? И я всегда там буду лежать? Всегда-всегда?
Мы с ребятами играли в камешки. И мне выбили глаз. Тем же летом. Когда было синее-синее небо. У меня было заражение крови. Так сказал врач. И я у мер.
Юная женщина поднялась, прихватив беретку из синего-синего неба. Она ушла, но застыла на сетчатке моего глаза, который стал немного побаливать. Я ещё посижу. Мне на следующей.
Ума палата

апрель

19 лет прошло. Половина жизни. Я поворачиваюсь всем корпусом, будто шею защемило. Вглядываюсь, что изменилось во мне, кем я стал, каким… Я до сих пор ненавижу апрель. Но уже не так. Не смотрю на это утреннее ледяное солнце, как на лужу мочи на раздолбанном асфальте на улице Седова перед приёмкой стеклотары. Не хрустит воздух в лёгких, как битое стекло из-под вонючей отравы. Не кажется, что зима навсегда.
Я продолжаю ненавидеть апрель. Но ненависть эта сдувается. Шипит, как воздух из резиновой лодки. Размягчаются резиновые дёсны, как от цинги, от нехватки солнца. Чувствуешь, как приближается холод воды. И нет никакого смысла всю её выкачивать из себя, как бы это не казалось приятным. Что поделаешь, нам нужно признаться себе, что очень часто ненависть шипит нежно, хотя и разрушительно.
Время лечит, как бы меня не тошнило от это фразы. Или не лечит – стирает, затуманивает, добавляет белой мути в чайную память. И как слепец руками помнишь только углы ощущений, мерзкие, холодные, но уже не страшные.
Но как я изменился за эти 19 лет? Да никак. Стыдно, конечно, иногда быть таким уёбком. Зато у меня всё в порядке с психикой. У меня нет неврозов, панических атак, депрессивных психозов и маниакальных настроений. Для кого-то это может показаться странным, но это так.
Впрочем, апрель, второе апреля меня продолжает бесить.
Ума палата

Женщина

Лежу себе на гинекологическом кресле. В ус не дую.
- Да-с, - протянул врач.
- Что? – спрашиваю.
- Мрачно… - сказал врач и заглянул туда.
- Что мрачно?
- Всë мрачно.
И он снова заглянул туда.
- Что же делать? – спрашиваю я осторожно.
- А что тут поделаешь? – сказал он и стал приглаживать свою аккуратную чëрную бородку.
- Ну что-нибудь! – восклицаю я.
Врач снова посмотрел туда.
- А вы вообще уверены, что вы женщина?
Он поднял глаза и округлил свой бородатый рот.
- А кто же я по вашему?!
- Не знаю-с, - протянул врач. – Совсем не знаю-с. – Кто вы, я не понимаю. А вот я женщина.
И он ловко стянул с себя штаны.
И вправду женщина, подумал я, но какая-то некрасивая.
Ума палата

Коридор в двери травы

Лежу в одиночестве, в больничном коридоре. Смотрю, как он уходит в бесконечность, гулкую, с холодным коричневым кафелем.
Врач посмотрел на мой зрачок и подписал свидетельство о смерти. Медсестра Анфиска накрыла мою харю вонючей простынëй, от которой меня резко затошнило. Ущипнул Анфиску за сдобную грудь. Она даже не вякнула, привыкла.
Врач ушëл, за ним, шабурша войлочными ботами, засеменила Анфиска. Я остался один. Налил винища, отрезал сыра. Всë, как обычно.
Одëрнул простынь. Коридор пустой, страшный. Ни тебя, ни меня, никого.
Голова пульсирует, будто истерил весь день.
Хотя я лежал в холодильнике. Нос холодный и глазное яблоко.
Включил телевизор. Там Машная с Приëмыховым едут по ночному Ленинграду 84-го, с повëрнутыми ТАК фонарями на Невском, с чëрной набережной канала Грибоедова, в темноте, в густом морозе, в смутных огнях. В прошлом, которого я не помню.
И вот они едут в машине по Казанской и слушают по радио Аквариум, и подпевают БГ «Так не плачь обо мне, когда я уйду стучаться в двери травы».
Удивительное время. Удивительный коридор. Я слышу, как стучат мои голые плоскостопные ноги, слышу Аквариум, и рыбок в собственном сердце.
Ума палата

Новости города

Здравствуй, Оля. Вот и я. Пишу тебе письмо, чтобы ты знала, что у нас тут происходит. Какие новости в нашем большом городке.
А новости, нехорошие, Оленька. Чай из бахчи подорожал. Или из быхчи, не знаю, как правильно. Может, и не чай вовсе, и не подорожал. Может, это быхча подешевела. Ну, допустим такое положение вещей.
Главные новости, конечно, про болезни. Гешин подхватил трипер, Сохов сифлис (но в лёгкой форме), Людка из пятой банальный хламидиоз, а вот Яшка заразился ковидом, долго над этим смеялся. А теперь лежит, не дышит. Говорит, больно дышать.
Татарский, напротив излечился. По этому поводу запил. Крепко запил.
Наш усатый руководитель города выступил на телевидение с речью «Дорогие братия и сестры. Трудное время наступило. А ежели вы не будете носить намордники и перчи вам пиздец!» Так и сказал, Оленька, богом клянусь. Он ещё так усами пошевелил, страшно стало до мурашек костей.
Микрокабак Шурика закрыли. Пришло 16 омоновцев с автоматами и заломили обоих посетителей и самого Шурика. Сказали, что спасают Шурика и Наташу с Колей (они были посетителями) от них самих же. Потому как они глупенькие, не понимают, что мы сражаемся за их здоровье. Главный омоновец приказал сжечь микрокабак Шурика для более лучшей дезинфекции. Потом оказалось, что это он так пошутил. Но шутки шутками, а жизнь жизнью. Из пепла живого не выудишь.
Вчерась, Оленька, у нас впервые за зимушку заработали снегоплавильные фабрики. На их обустройство глава города выделил сто триллиардов. Из них, как доложил знаменитый Нахальный на своём ютаб канале, треть ушло на обслуживание (завивка, усушка, чистка, краска) усов самого главы. После этого оказалось, что Нахального решили отравить ещё раз боевым средством «старичок». «Старые по старому» сказал Нахальный из ненецкой больнички.
Что ещё, Оленька?
Из новостей спорта: Дзюбачка твой любимый больше не дрочит. Сказал на прессовой ференции, дескать надрочился на всю жизнь. Больше не буду. Корреспондентка газетки «Спид Инфо сегодня» расплакалась от ужаса. Дзюбачку проняли эти слёзки, и он пообещал ещё разочек подрочить, но теперь чуть-чуть и без язычка. На том и сошлись.
Погода у нас отличная, Олька. Снег падает, но тут же плавится на асфальте. Асфальт и есть новые плавильные фабрики нашего города. Вот какой молодец наш руководитель. Всё продумал.
А ещё у меня есть для тебя новости про то, как я вчера подрался из-за стихов Сергея Миханкова, нашего знаменитого гимнюка.
Но это я тебе потом расскажу (когда попью).
До свидания, милая Светочка. Пришли мне, пожалуйста, ещё раз фото, где ты голая. Я в прошлый раз так и не получил.
Ума палата

Что такое любовь

Сынок Джоня спросил меня:
- Батя, а что такое любовь?
- Ну это когда блюёшь, - говорю. – Постоянно блюёшь. Ничего не ешь, а всё равно из тебя все внутренности выходят. Когда постоянно дрожат руки. Мысли о ней - как раскалённый гвоздь в бурлящем мозгу. А потом другие гвозди прибивают тебя к стулу. Тебе не встать, не пошевелить рукой. Шевелишь и становится тошно. Опять блюёшь. А потом думаешь, а что если в глаз засунуть ручку, она пробьёт до мозга? А если пробьёт, мозг вытечет? Он же горячий, жидкий, под давлением… Потом трёшь глаза. И красные круги прыгают в черноте. И ты чувствуешь, как эти круги прыгают из желудка. И ты снова блюёшь…
- А.. – промычал Джоня, - это типа болезни? Отравление?
- Да, вроде того, - говорю и кручу ладонью с гвоздями.
Ума палата

Женщины Мурманска

В Мурманске познакомился с женщиной по имяни Радомила.
- Радо… - протянул я.
- Мила, - кивнула Радомила.
- Мила? – спрашиваю. – Как элемент?
- Химический элемент, - кивнула женщина.
Я внимательно посмотрел на монументальный элемент её нижней части и многозначительно сморщил и разморщил своё лицо.
Вечером мы пошли в постель. Простыни были холодными, как земля. Радомила была горячей, как пепел.
- Мы северянки очень горячие, - сказала Радомила, чуть не задавив меня своим монументальным элементом нижней части организма. Посыпая мою голову горячим пеплом.
- Мы ж-жём, - сказала она. И я заорал.
В общем, получил ожог организма и ещё немного души.
Врач из мурманского травм пункта, осмотрев мои повреждения и документик, строго сказал:
- Вам, петербургским хлюпикам не рекомендуется лезть под горячий трактор северной женщины.
В перевязочную зашла медсестра. Её элементы превышали Радомиловские в четыре раза. Врач оскалился.
Я громко закричал.