Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Ума палата

Осень настала

Вот уже 25 лет каждый день в конце сентября, когда наступает осень, и жëлтые дома осыпаются иссохшими обëртками алкашей, бумажными старушками и тургеневскими барышнями свитыми из чëрных буковок, я слушаю одну и ту же песню. Самую главную песню об осени. Я задираю голову вверх, туда, где бордовое небо, пришито к нам сталью антенн и паутиной проводов. И подпеваю в полный голос: люков впаянных в этот век сквозь них только вниз, но не назад. Ни шагу назад! Да, Шевчук сочинил главную песню про осень. «Ни шагу назад». И как метко он предсказал смысл вселенной и путешествий Рика Санчеза с его еврейским внучком Мортимером сквозь люки порталов в другие измерения. Туда, где живут ректальные хомяки, мисиксы, телефонные аппараты, которые говорят по людям, и я, который печально облетаю с пожелтевшего дома на улице Шелгунова в то измерение, где ты сидишь голая за столом. Между твоих тонких пальцев с рубиновыми ногтями сверкает огонëк сигареты. Ты улыбаешься и говоришь: - Ну, иди сюда, не дури. - Я принëс кардиограмму ночных фонарей, - говорю я, снимаю кожу с груди и подхожу ближе. На самый краешек.

Ума палата

Камни осени

Я шагаю по улице. Медленно и свободно. Мне некуда спешить. Меня никто нигде не ждëт.
В руке горячий стакан капучино с корицей. Я отхлëбываю иногда. И глазею вверх. Как осень одурмарила природу, смягчила острый город, его квадраты и треугольники. Превратив в тени и овалы.
Все смотрят под ноги, или на дорогу, высматривают автобус. А я вверх.
На балконе последнего этажа серой пятиэтажки на Наличной, над вывеской «Стоматология Синица» стоит крупный мужик в коричневом спортивном костюме. Курит. Коричневый дымок испаряется вверх, туда, где по бледному небу ползут розово-коричневые облачка.
Люди семенят внизу, шабуршат по сухими коричневым листочкам. А мужик над ними, над нами. Он как скала, как Персей на скале. Он обостряет этот скруглëнный мир, рубит своим каменным видом, своими кирпичными руками.
Я смотрю на него заворожено, прихлëбывая горький кофе с корицей. Он молот этой осени, ангел смерти, всадник города, где конь – огромный дом.
Как вдруг, распахнулась балконная дверь. К всаднику в коричневом костюме вышел мужчина в строгом сером пальто. Он что-то сказал всаднику и протянул плед. Он не хотел, чтобы тот замëрз!
А потом они стали целоваться. И осень рассыпалась на тысячи красных и жëлтых листочков.
И на душе стало кайфово. И я пошëл, весело размахивая пустым стаканом, подпевая тяжëлому рифу Чернецкого в наушниках «Улыбнись мне при встрече. Улыбнись мне в ответ. Обними же покрепче, Дай надежду на то, что вражды между нами нет».
Ума палата

Ксилофонист

Наш музыкальный руководитель Анфиса Пильичевна (еë отца назвали в честь Чайковского) посадила нас разучивать песню Аллегровой «С Днём рождения».
Каждому выдали инструмент, как из группы Аллегровой. Лишь Толику Мануилову алюминиевые ложки, чтобы он «стучал, как обычно, стукачок дырявый», как пошутила наша нянечка – сиделец.
Мне достался ксилофон. Анфиса Пильичевна сказала, что в прошлой жизни я был ксилофонистом, и что она видела меня в «Пляске смерти» Камиля Сен-Санса.
Надя Сухова стояла рядом и фальшиво дудела в детскую мелодическую гармонику. Когда она уставала, начинала так же фальшиво подпевать «с днём рождения, любви до изнеможения». В тот день я решил, что никогда не свяжусь с фальшивыми женщинами.
Развик радостно тянул меха аккордеона и подпевал басу Анфисы Пильиничны «Стрелки крутятся всë быстрей. Стали бабы на год взрослей».
Рядом со мной посадили Олю Острикову. И только это меня несколько успокаивало. С Олей у меня кое-что было в тихий час. И это кое-что грело сердце.
Я усердно стучал по рëбрам ксилофона и уговаривал себя: никакие пляски смерти не захватят меня, никакой Сен-Санс! Выкусите, демоны!
И чем больше чертей вокруг, тем моложе сердца стук!
Ума палата

Летний сад

Сижу в Летнем саду. Наблюдаю за началом жизни и еë концом: за мальчиками в бандитских кепках, что весело пялятся вокруг, держатся за руки, потом расцепляются и бьют друг друга, отпрыгивая на строгих прохожих. На бабку, что подставила смятое бумажное лицо под брызги солнца сквозь густые ветки деревьев.
Струя фонтана бьëт вверх и опрокидывается на белый мрамор.
Юные малявинские девки в красных юбках фоткаются для инсты со злой рожей Нерона.
Невеста с круглым задом на высоких каблуках прыгает вокруг хмурого жениха под свою музыку в голове. А получается, что под мою. У меня-то в ушах Калифша Морриконе сменила Резниковскую «Вроде всë ничего».
Невеста в тугой белой юбке ловко крутится под музыку из моей головы.
А ещё я слышу, как падает вода. Как бесконечно падает вода. И люди рождаются и умирают. И мы тоже. И я.
Ума палата

Лесные Людишки

Вчера группа Лесные Людишки выступила в прекрасном месте 11-20 (почти 11-22-63) на Васильевском.
Мы спели про Свету, Марину, Олю и Болю. Потом пришëл Фока и залажал Апрель. Но при этом остался крайне доволен собой.
Мы с Тепленко вспомнили, как выступали на Груше 69. Припомнили забавную историю с Таллиннского рок-фестиваля в 83-м.
Публика собралась юная, для них всë это было, как про времена убийства Кеннеди.
Сейди Данхил на песне «Сны» заплакала. Я бы тоже. Но мне надо было петь.
Сегодня на меня посыпались упрëки, почему я не позвал на концерт его и его.
Но пространство было совсем небольшое. Мне досталось всего пару мест. Вот я и позвал несколько женщин.
Женщины – самые важные из существ на Земле!
PS А Лесные Людишки станут Лесными Людьми, когда сыграют в полном составе. Тогда можно и тебя, Лëка, позвать.

216118872_1037413930127485_5486897023962030489_n
215795667_1037413980127480_648398940788950726_n
Ума палата

Ряшенцев

Кто был главным поэтом для детей восьмидесятых? Маршак, Агния Барто, «наш гимнюк», упаси господь, Михалков? И даже не Чуковский и Заходер.
Немного Летов и Цой, которых мы начали проговаривать лет с шести «Эй, прохожий проходи, эй пока не получил». В первом классе я даже получил пятёрку по ИЗО за мрачную картину «Белый снег, серый лёд. Город в дорожной петле».
Но нет, нет и нет.
А главным поэтом был Юрий Ряшенцев. Только его тексты нас не заставляли учить в школе, не читали родители, не парили воспитатели на занятиях. А мы знали наизусть. И не один текст. И все слова казались монолитными, будто природа высекла их на тысячелетних камнях, или будто они и есть камни, только горячие. «Увы мой друг, теперь нас только двое, но то же в нас стремленье роковое».
И хотя часть слов из его песен мы не понимали вовсе, вроде «Эфесоладонь согреешь», они всегда строились в голове невероятно красочными картинами.
«Три мушкетёра» Юнгвальд-Хилькевича это даже не пласт, это культурный и генетический код. Раньше я считал, что главный успех песен в музыке Дунаевского. Но теперь понимаю, насколько велика роль Ряшенцева, который сделал для нас поэзию из чего-то «заумного», сложного и скучного именно то, чем она и должна быть: радостью слова и концентрацией мысли, фантазии и сюжета. Причём, в Гардемаринах другой композитор, а поэт тот же!
Верный друг, вот весло, в путь – так вместе! Мне, как человеку с двенадцати лет с веслом, как бабе с веслом, текст особенно льстил.
Пока я размышлял над песнями Ряшенцева, вдруг, вспомнил, что мы учили его в школе! Да, во втором классе, когда вышли Гардемарины, на уроке музыки мы разучивали «Не вешать нос!». У нас была очень продвинутая учительница с пухлыми сексуальными пальцами с аккуратными розовыми ногтями, которыми она мягко нажимала на клавиши пианино.
А вы знали, что фильм Юнгваль-Хилькевича вовсе не экранизация романа Дюма? Советские «Три мушкетёра» в тысячу раз лучше французского первоисточника, сермяжного и злого, где Д Артаньян – гондош, который собирает на друзей компромат, так, на всякий случай. Наша версия о дружбе! Фильм - экранизация пьесы Марка Розовского и Юрия Ряшенцева, которую ставили в ТЮЗе ещё за пять лет до появления фильма. Да, это инсценировка, куда в несколько актов спрессован немаленький по объёму роман. Однако, практически все сюжетные линии остались. И это благодаря таланту именно Ряшенцева, который в небольшие песни умудрился уместить столько всего. Например, историю графа Де Лафер и девки воровки с клеймом. Причём, Ряшенцев пересказал куда интереснее Дюма.
Но самое удивительно, не только монолитность его текстов, которые кажутся народными, до того они внутри тебя и будто были всегда, но их актуальность. За сорок лет краски не тускнеют.
У нас в стране на каждый лье
По сто шпионов Ришелье,
Мигнет француз - известно кардиналу.
…Вот в птицу метишься - шпион!
С девицей встретишься - шпион!
Нырнёшь в кровать – и там шпион (нежными сексуальными голосами).
Или Сетования короля (песня из мюзикла, не вошедшая в фильм):
Государство, государство, вечно государство. Экий вздор, галиматья. Жаль не я, потомок догадался: Государство – это я. Государство – это я!
Потомок не только догадался, а провозгласил это верховным декретом.
А ряшенцевские гвардейцы, которые весело распевают:
Притон, молельня, храм или таверна,
Верши приказ, а средств не выбирай.
Тому, кто президенту служит верно,
Заранее заказан пропуск в рай.
Его Высокопреосвященство
Нам обещал на небе райское блаженство,
Покуда жизнью живём земной,
Пусть похлопочет, пусть похлопочет,
Пусть похлопочет он за нас пред сатаной.
Одни лишь мы служители порядка,
Но кто без нас укажет верный путь?
Чтоб было шито-крыто, чисто, гладко,
Спеши, кого схватить, кого проткнуть.
16 июня Юрию Ряшенцеву исполнилось 90 лет. Мне кажется, росгврадейцы, которым поэт подарил такой прекрасный гимн, должны были первыми поздравить маэстро. (Правда, кажется, кардинал выслал ему своё поздравительное письмо). Впрочем, всё это неважно. Всех этих деятелей рано или поздно не станет. А замечательные стихи Ряшенцева будут всегда!
Маршак, Барто, упаси господь, гимнюкмихалков?! Нет, Ряшенцев!
Ума палата

Главный вопрос

Откопал в архиве свой голос. Похож на перетянутую струну. Поворачиваешь колок, и голос съезжает на хрип.
Не пение – крик. А какой текст: «Не мечтаю о прошлом, а просто иду». Это умудрëнный седым опытом девятнадцати летний чувачок… Не мечтает о длинном, богатом прошлом.
Зато теперь, как ярко я вижу его. Он говорит моим голосом. Он поëт с моей манерой, разве что грубее. Странно, столько лет прошло, а тембр не изменился. Хотя раздвоение произошло. Это всë же не мой голос, и, значит, не я.
Хотя прекрасно вижу свою комнату, плед с тигром, покрытое коростой льда окно, «Радуга 412» на комоде. Рябит экран. Рябит будущее, ярко и тепло.
И худая луначарка в моих руках, в его руках. Моя первая гитара.
Она у меня и сейчас есть. На балконе валяется.
Двоë по две стороны плëнки. Щëлкает магнитофон. Рассыпается калейдоскоп. Остановка.
Чëрная, февральская ночь 99-го, как в лотке фото-проявителя растворяется в сепию белой ночи июня 2021-го.
Кто ты? Главный вопрос, который задаëт он всë это время. Кто ты? Спрашиваю я.
Я вижу, как время разделено магнитофонной плëнкой, будто живой коллаж. И чем дольше смотрю, чем дольше слушаю эти песенки из 99-го, тем дальше отодвигаюсь от них обоих.
Отворачиваюсь, и в сомнениях разглядываю стеллажи с водкой.
Вот главный вопрос!

Ума палата

Узоры

Я напишу о текстах, о своих текстах. Дело в том, что я могу писать и говорить обо всëм, даже о том, о чëм мне стыдно и чего совсем не хочется…
Я посчитал: за этот месяц я написал всего два текста. Никогда такого не было. Всегда буквы разрывали мою глотку. Впрочем, и теперь слова, как мелкие красные муравьи соорудили своë многомиллионное жилище под моими черепными костями. Они ползают, и вылезают из носа, рта, и даже из слëзного мясца глаза.
Они отражение нескончаемых эмоций, которые стучат в моих руках, шумят в крови и воют в сердце.
Всего два рассказа. Первый про слабоумного Джоню, пасху и пьяненького Христосика, второй про Новую Голландию.
Я так радовался, когда я его написал. Мне так понравилось, как злые смыслы раскалывались одним движением ума. И было даже не важно, какую хуйню мне писали в малочисленных комментариях про Сорокина и прочее. Я подумал, как мне важно, чтобы понравилось самому.
Однако, однако, однако… Но. Нарисовалось «Но». Каждый раз, когда мне хотелось схватиться за электронное перо, я одëргивал себя. Точнее оно само одëргивалось. За «Голландию» меня вычеркнул не один десяток людей, а некоторые и вовсе забанили. Самое важное, что ты чувствуешь сам. Но от чужого внимания или невнимания никак не отделаться. Мне даже, несмотря на просьбы, не собраться с силами, чтобы склеить злосчастный второй день Псковского велотура. Всë потому, что кое-кто сказал, что это не то…
Всë чаще я стал писать в голове. А потом даже слова стали казаться слишком простыми и пустыми. Всë это стало превращаться в узоры на чувствах, которые двигаются вместе с лимфой по рукам.
Я еду в автобусе. Слушаю музыку. Совершенно разную музыку: от Морриконе, Баха до Дунаевского и Летова. И оно движется, там, в горле, руках, создавая новое, и беззвучно уходя в серое, одутловатое, как рожа алкоголика, петербургское небо.
Я смотрю в тëмное отражение в двери вагона метро, и ухмыляюсь.
Правда, мне всë равно немного стыдно за ту зависть чужому, вашему успеху, за ту зависть, которая иногда выскакивает, как глупый некрасивый прыщик.
Так уж выходит.
Ума палата

Эли сама со

Пожалуй, моя любимая школьная фотка. 1бэ класс школы 326 Невского района.
Я пою песню Джона.
Пел я так: "Эли сама со", что в переводе на русский значит " В любое время всë, что ты должна сделать, это позвать меня. В любое время!".
Я специально пел, широко открыв рот, чтобы потом на фото все видели: Максим поëт Джона.
Это 6 мая 1988 года. Фоке тогда исполнилось 30 лет. А он стоит рядом со мной, гордо задрав подбородок. Его 23 раза оставляли на второй год!
Ума палата

Декабря

Каждый раз, когда мы идëм в баню и снимаем шлюх, я пою.
Неважно, что за стеной: весна, осень, или лето. Я беру караочный микрофон и затягиваю под мидишную минусовку «Стрелка замрëт, завершив оборот, и наступит Новый год».
Мне важно, чтобы виски плескались в зрачках. Чтобы в горле застрял ватный алкогольный ком.
- И все надежды наши, пусть сбудутся однажды, - пою я. И люди искривляются в моей голове.
Я смотрю на дружков, пьяных гопарей с красными харями, на юных девочек, во влажных простынях, пахнущие мирамистином и чем-то ещё, средствами от злой любви.
- Время не обмануть, эту ночь нам не вернуть!
Я смотрю на них. На волосатые лапы-щупальца, что лезут под простыни. И девки хохочут. Пытаюсь понять, на кого я больше похож, на дружков – бордовых клякс, или на этих юных, но уже раздвинутых попалам, девочек, из чьих ртов, как белые облака вылетает сигаретный дым.
Но песня кончается. И я думаю только об одном. Только об одном. Только об одном.
Как бы я жил без «Последнего часа декабря»? Как?!