Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Ума палата

Перед 26-й Окинчицей

Уже в эту субботу нас ждёт очередная двадцать шестая Окинчица. Да, я такой зрелый человек, что участвую в ежегодном мемориале Окинчица по ночному ориентированию с 95 года.
А это значит, снова бегать по ночному лесу, пугать маленьких девочек из категории «фитнесс», которые сидят под ёлочками и распивают коньяк, пока взрослые не видят.
Но не я. Я не пью до финиша!
Но уж потом, когда всё кончается, когда меркнут звёзды в осеннем лесу. Опускается серый, густой, как дым от костра, туман, тогда я начинаю кашеварить свой знаменитый глинтвейн.
А потом и пить, пока в мох не упаду… Как Мохов.
Но сейчас мне хотелось бы вспомнить 53-е КП с прошлого забега, который мы решили взять по азимуту. Это значит ломиться через лес без всяких тропинок и дорожек, глядя исключительно в компас. Должен вам сказать, азимут только для таких профессионалов, как путин или Гемперле (она чемпионка мира и Европы) плёвое дело. Для нас, простых поэтов туманного леса – это туманная штука.
Но мы побежали эти мрачные восемьсот метров, где каждый градус отклонения мог стать фатальным. Он бы и стал. Вот, посмотрите на джипиэс трек (ярко-красная линия это мы. Сверху вниз). Мы сильно отклонились вправо. И я уже подумал всё. Не видать мне сегодня победного глинтвейна. Не примет меня голая женщина, не обнимет и не скажет «Это ты, тот кто взял пятьдесят третьей капэ?!». Мы бежали, уткнувшись в компас, как что-то во мне перещёлкнуло. Я остановился, резко рванул налево, будто КП был женщиной и я почувствовал её запах, и сразу всё нашёл!
53 кп
Ума палата

Дневник привитого

Журнал привитого (для лк Госуслуг).
День первый.
Болит рука. Выпил пива. Температуры нет.
Съел половину дыни.
Заснул. Приснилось шесть голых женщин и один карлик с длинным носом.
Температуры нет.
Проснулся (пиво и половина дыни перед сном). Включил свет. Температуры нет. Летучей мыши Светланы, кажется, тоже.
Заснул. Болит рука. Приснилось пять голых женщин и карлик. Длинный нос карлика, влажный, как у здоровой собаки.
- Куда ты дел Юлю, мразь? – спросил я и проснулся.
Снова дыня и пиво. Температуры нет. Светы тоже.
Под утро – ни одной женщины. Только карлик, похожий на сына Крупской. Сидит в красной комнате, в руках джойстик от Денди, на груди значок «КГБ России».
- В уточек играет, сука, - подумал я и умер. А это значит, проснулся.
День второй.
Температуры нет. Есть пиво и дыня. Но вставать лень. Рука болит.
Весь день провëл за чтением книги Джесси Беринга о сексуальных парафилиях. Восхитился мальчиком, которого возбуждала исключительно пищевая моль.
Вспомнил, гэбешника в красной комнате, его влажный нос и белые бëдра Юльки. Подумал о своих девиациях.
Хорошо, что я абсолютно нормальный! Выкусите!
Ума палата

Из Петербурга в Прагу на велосипеде

Здравствуйте, уважаемые граждане земли. Обращаюсь я к вам с печальной просьбой. Татарен мучает меня и заставляет, чтобы количество просмотров мрачного фильма «Из СПб в Прагу на велах. Финал» было как можно больше, и чтобы каждый человек ещё и лайк поставил.
Он издевается надо мной. Не даёт выпить пива. Говорит, что я дрянной футболист. А однажды даже ударил мыском ноги мне в черепную коробку. С тех пор у меня приступы амнезии.
Просмотр этого страшного фильма вызвал в моей девственной, не заляпанной памяти, бурю. Рвануло, как из ведра.
Вот я кручу педали вдоль серебристой и гладкой, как ртуть Эльбы. Вот задыхаюсь в подъёме на страшную гору в 36 градусов (36 градусов – это наклон дороги и температура воздуха). Вот я трясусь на булыжной набережной Влтавы. Вот наш первый игровой день на Прага барель кап. Вот незабитый пенальти Серяка и море пива...
Прошло два года, а фильм появился только теперь. Фильм новый. А мы старые. Это очень странно.
И Татарен не даёт мне пива. Дайте ему скорее лайки. Заклинаю вас!

Ума палата

Тёмным февральским вечером

Серёга разлил по стаканам. Я резко выдохнул и бросил едкую жидкость в горло. Закашлял. Серёга неодобрительно покачал головой.
Я развёл руками:
- Ты же знаешь, не могу чистоганом. Тяжело.
- Как баба, - сплюнул Серёга. Подцепил вилкой ломтик селёдки, закинул в рот и защёлкнул свою квадратную челюсть.
Я грыз солёный огурец, чтобы заглушить мерзкий водочный привкус.
Серёга снова разлил. Мы снова выпили. В окне напротив тоже кто-то разливал.
Опьянение вместе с сумерками медленно заползали в сердце. Я уже мог медленно дышать и не думать об Арине, её руках, губах, трусах, запахе, вкусе…
- Заебали твои бабы, - в очередной раз протянул Серёга. Взгляд его был тяжел и хмур. Голова, как булыжник. Серая, бритая, большой рот и квадратная челюсть. Она медленно двигалась, перемалывая селёдку и огурцы. – Давно пора усмириться. Всё прыгаешь, как баран через ворота. Женился бы и всё!
- Не могу, - говорю, - денег нет.
- Кредит возьми.
- Я с ипотекой каждый месяц мучаюсь. А тут ещё на женитьбу…
- Дела потому что надо делать, а не хуёвничать. Все эти пиздострадания от безделья. Понял, бля?
Я промолчал. Я знаю Серёгу со школы. Всю жизнь он повторял одно и то же «Делай дело и всё будет заебок». Деловой человек: раз в три года новая машина, два раза в году – поездка на море, и женился недёшево. Правда, с родительской двушки в хрущёвке на ферме так и не съехал.
Иногда я приходил к нему на кухню пить водку. Именно водку, потому что больше всего ненавижу её вкус.
Серёга повторял одно и то же, одни и те же фразы. Он как серый мусорный ветер с одним и тем же запахом, с одной и той же силой шипел мне в ухо. Но мне только это и требовалось. Простое, понятное, бессмысленное, холодное, как февраль за окном. Лучшая терапия: вытащить из глотки сердце и запихнуть его в серый, обосанный сугроб возле заплёванной скамейки. Сидеть, и наблюдать, как оно скукоживается, как крайняя плоть.
Из парадной дома напротив вышла баба в красном пальто с зонтом. За ней мелкая декоративная собачка. Баба распахнула белый-белый зонт. И медленно пошла, внимательно глядя под ноги, перешагивая выбоины в асфальте и куски отколотого льда. Не знаю, что казалось более странным: это пальто или белый зонт в феврале. Такой белый, что снег на его фоне тускнел.
Я, вдруг, подумал, что мне всё это кажется. Эта баба, зонт, собачка, даже булыжная голова Серёги – не более чем фантомы в моём истёртом сознании. Истёрся мужичок, как говаривали несколько столетий назад.
Посмотрел на водку, потом в окно, снова на водку. Серёга, будто труп, живой труп со стаканом в руке.
Я хотел ему сказать. Но в этот момент громко щёлкнул замок входной двери.
- Наташка пришла, - сказал Серёга и оскалился.
Жена Серёги Наталья – высокая, белокурая женщина с маленькой грудью и большим родимым пятном на щеке. Это сам Серёга придумал. Он хотел, чтобы его жена была особенная.
Но мне всегда казалось, и без этого пятна Наташа необыкновенная. Эта её улыбка. Или движение бровью, когда ты говоришь какую-нибудь чушь. Её взгляд – строгий, холодный и в то же время греющий, как первый луч апрельского солнца. Мне сложно было объяснить. Дорогая жена. Очень дорогая. Серёга замечал мой трепет и страшно гордился. Потому я не скрывал.
- Дела делаете? – усмехнулась Наташа, бросив взгляд на пустую бутылку водки, которую суеверный Серёга не успел поставить на пол.
Подошла к тумбочке рядом с раковиной, стала выкладывать продукты из пакета.
Сумерки почти растворили вид за окном. Теперь в тёмном стекле отражалась Наташа, её грудь, руки, и профиль, словно с древнегреческого медальона.
- Ты починил интру? – спросила Наташа, разглядывая осветлённое нутро холодильника.
- Да хуй её починишь, - ответил Серёга, - в слесарню надо нести.
- На Тихой открылась, - сказал я.
Наташа перевела взгляд с нутра холодильника на меня. Я сразу махнул водки и попытался не закашлять.
Мир сразу зачах. Последний глоток был лишним. Каменная голова стала падать внутрь ватного тела, проминая внутренности. Скоро начнёт тошнить, и я всё забуду. Всё всё всё.
Наташа кружилась в вальсе. Серёга улыбался над ней, рассыпаясь, как стая булыжников на северных сопках.
Кажется, она что-то выпила не из стой бутылки. Серёга кричал. Я смотрел, прищурив взгляд.
- Это не то! Нахуя? Я тебе сказал – не трогай эту банку. Блять, дура!
В моей голове плясала весёлая музыка. Колокольчики и тромбоны. Мне так нравилось, как Наташа танцует. Я улыбался, и она улыбалась.
Сначала Серёга ударил её в живот. Когда удар согнул её, наклонил голову и туловище вперёд, огромным серым кулачищем он всадил ей в лицо. Я видел, как ломается нос Наташи, как вспыхивает фонтан крови.
Она упала на колени и заплакала:
- Серёженька, почему же ты не починил интру? Как мы будем без сети?
Серёга рухнул на табуретку и схватился за голову:
- Что же делать? Что, блять, делать?!
Наташа поднялась с колен, перестала плакать и сказала строгим голосом:
- Серган, ты охуевшая тварь. Где деньги? Я у тебя сколько должна просить? Опять накурено в сортире? Сколько раз я тебе говорила, не курить в сортире? Я тебе, пидор, ночью член откушу.
Потом улыбнулась и стала стягивать с себя одежду: блузку, юбку, лифчик, зелёные кружевные трусики.
Я никогда не видел Наташу голой. Это было прекрасно. Серёга мотал башкой и клацал квадратной челюстью. Только сейчас я заметил, что он пьянее меня.
- Милый, я хочу тебя, - прошептала Наташа так, что у меня стало сводить спину. Она протянула белые тонкие руки в сторону огромной булыжной головы Серёги. Он отшатнулся, как от карантинной.
Кровь из разбитого носа Наташи по подбородку, на грудь, на живот. Попала даже на светлые волоски на лобке.
- Возьми меня сейчас же, - вскрикнула она, повернулась спиной и наклонилась, расставив ноги.
Серёга поднял ногу и пнул её в белую ягодицу. Она ударилась головой в стену и упала на пол.
- Мне кажется, ты опаздываешь на работу, - закричала Наташа обеспокоенно.
- Что же делать? – спросил я.
- Не знаю, - огрызнулся Серёга. – Зависла на миру. Залипла к хуям!
- А пульт? – спросил я.
- Я не знаю, где пульт. Не знаю, блять, забыл!
- А стационарный?
- Стационарный я унёс в гараж, чтобы она не нашла. – Серёга кивнул вниз и сплюнул.
- Что же делать? – заладил я.
Наташа лежала на полу в крови и извивалась, испуганно покрикивая: «Серёжа, Серёжа»!
Серёга поднялся с табуретки, взял голову Наташи за волосы и ударил несколько раз об пол, пока она не перестала двигаться.
Глубоко вздохнул, сел за стол, разлил по полному стакану и сказал:
- Выпьем.
Я согласился.
Снег огромными хлопьями валил за окном, свечась в темноте, отражаясь золотистым кухонным светом.
- А ты говоришь, женись, - сказал я.
- Да уж, - промычал Серёга глухо. Поднял голову: - Тогда на живой?
- С живыми ещё хуже, - ответил я. И мы выпили.
Ума палата

Слёзы по Окинчице

Сегодня я весь день рыдал. Проснулся, посмотрел в окно, посмотрел на календарь и зарыдал. И не могу остановиться и по сей момент. Толик сказал, что так не годится, я весь коньяк слезами разбавил. Юлька сказала, что секс с рыдающим мужиком – это за гранью её понимания. Вообще-то она ничего не понимает. Никто ничего не поинмает.
А случилось у меня такое горюшко: впервые за 25 лет, с одна тысяча девятьсот девяносто пятого года я пропускаю Окинчицу – ночное ориентирование, которое проходит каждые вторые выходные октября. Однажды я пропустил, на то была веская и мрачная причина – служба в бессмысленных войсках РФ в 2002 году. Однако, более ничто не могло меня остановить, даже сломанная рука накануне Окинчицы 2017, даже мой жир на Окинчице 2010, даже бог!
И до последнего нам обещали проведение этих важнейших в жизни каждого приличного человека соревнований. Но несколько дней назад – их отменили. В лесу ночью очень высока вероятность заражения страшными вирусами. В метро и торговых центрах всё поливают спиртом и опрыскивают кадилами, а в лес спиртом не зальёшь... Очевидно, такая логика.
Я плакал весь день и теперь всю ночь. Ночь, когда я должен был получать счастье в лесу Карельского перешейка…

Фотографировать команду Комсомольцы я начал только с 2009 года. До этого времени фотоаппараты наша страна не знала.
2009 год. Тогда ещё у меня была обезьянка. И сам я был таким жирным, что скрывал лицо.
09
Collapse )
Ума палата

Смерть ради

Специально умер, чтобы Светка приехала на мои похороны.
Я не ошибся. Светка приехала. Стоит в углу, утирает сопли. Я в гробу. Свеча на сложенных руках. Горячий воск больно жжётся.
Фока с Тепленко пьют водку. Обсуждают, что мои руки не были золотыми. А у Фоки золотые. А я гвоздя Светке не мог забить.. Потом посмотрели на Светку.
- Двусмысленно получилось, - протянул Тепленко.
- Да уж.
Светка не обращала внимание. Что-то разглядывала в телефоне, всхлипывала.
Фока включил в компьютере Ададжио Альбинони в исполнении Дорз.
Сказал:
- Максут любил это.
Тепленко заливал в себя водку и кряхтел.
Я заметил, что Светка собирается уходить. Но плакать не переставала.
Я бросил свечку и вылез из гроба.
Светка фыркнула.
Фока ухмыльнулся. Тепленко бахнул ещё стопку. Никогда не видел, чтобы он столько пил.
- Я жив, - объявил я. – Не плач.
Светка прищурила глаза:
- Вот, значит, что ты удумал?
Я полез её обнимать.
Она жёстко отстранила меня холодной ладонью.
- Хотел, чтобы я дала тебе на радостях после горя?
Я потупил взгляд.
- Хотелось бы…
- Вот тебе! – и сунула мне в нос дулю. Он её ладони пахло всё также вкусно: ромашкой и лавандой. – Впрочем, - протянула она задумавшись, - Сегодня какой день недели?
- Четверг, - восклицаю.
- Ага… Значит, завтра вечером могу.
И смотрит на меня оценивающе и хитро.
- В пятницу вечером?! Когда у меня футбольная игра?!
- Именно, - ухмыляется.
- Да я лучше всю жизнь без секса проживу!
- Ну, и живи! – разозлилась Светка и хлопнула дверью.
- Ишь чего удумала, - сказал я Фоке. – Поиздеваться решила.
Тепленко положил щёку на стол и разглядывал одним глазом пустую бутылку.
- Не переживай, - сказал Фока, - я тебе завтра такое классное местечко с бабёнками покажу, обалдеешь. Вечерком сходим.
- Тьху, - плюнул я. – В пятницу вечером?
- Потом я уеду, не смогу…
Ни с Фокой, ни с Тепленко, и тем более с женщинами я более не общаюсь. Этот народ совершенно ничего не понимает.
Уля-маленькая девочка

Клац-клац

Очень редко я участвую во флеш-амёбмах, но тут пройти не мог. Моя любимая тема: сочинить из определённых слов рассказ. И вот,Анастасия Бондаренко заказала: коньяк, подъёмный кран и карась.

Клац-клац

- Слышь, Карась, сука, если ты сейчас же не прекратишь, я тебя сам урою! Понял? – голос Захарова надрывался и трещал в приёмнике.
- Миша, Мишанька, - в динамике послышались всхлипы. Таня, Танюша.
Карасёв тоскливо посмотрел вниз. Всё кончено. Пусть плачет, пусть рыдает. Пусть помнит его всю жизнь. Помнит его любовь и смерть.
- Мою любовь и смерть, - прошептал Карасёв.
- Гнида, - трещал в приёмнике Захаров, - гнида подзалупная!
Карасёв открыл дверцу кабинки и подался вперёд. Казалось, его подъёмный кран парил в небе, под самыми облаками, под сердцем бога. Сейчас-сейчас. И все запомнят…
Показалось, глаза Захарова засверкали, хотя он и был далеко внизу. Он испугался. Ей богу!
- Ладно, Мишган, - неожиданно сменил тон Захаров. – Ладно, завязывай. Не сдалась мне эта Танька. Да ничего и не было.
- Не было-о-о, - выла в стороне Танюша. – Только ты мне нужен, ты, Миша, Миша, Миша…
- Миша! – Карасёв открыл глаза и отлепил затёкшее лицо от щитка. – Щемишь что ли?! – голос Тани звенел, как железный крюк о кузов самосвала.
- Ничего я не щемлю, - недовольно ответил Карасёв.
- Знаешь, что происходит с клонами серии Цэ, которые не прошли самоидентификацию?
Карасёв молчал.
- Их аннигилируют… К хуям! Понял?!
Голос Танюши уже стучал, как молоты об армационные сваи.
- Я всё-всё, работаю.
- Блять, работничек…
Карасёв посмотрел на старинный рекламный плакат коньяка со старинной же моделью Ким Карадашьян, которая держала на выпяченных ягодицах коньячный бокал. Провёл пальцем по её нарисованному заду и вздохнул.
Зачем я только пошёл в крановщики, подумал он, я же высоты до чёртиков боюсь. Лучше бы пошёл в землекопы или секс-рабы. И то ближе к земле… Рождённый клацать - он летать не может.
И Карасёв приклацнул карбоновой челюстью.
Ума палата

После чего лучше бежится: пива или вина

Бегу себе по дороге. Разглядываю синий залив и белое небо, сравниваю вино с пивом. Вздыхаю.
Неожиданно меня обгоняет женщина. Бежит быстро, уверенно, ритмично размахивает согнутыми в локтях руками.
Я оскорбился. Догнал её и говорю:
- А вы знали, что после пива бегать тяжелее, чем после вина?
- Ко-о, - отвечает женщина, не сбавляя хода.
- Что?
- Ко-о, ко
- Что-что?
- Нннн, - протягивает женщина. – Кон-н-ньяк…
Я обгоняю её, заглядываю в лицо. Ба, да она же пьяна в дым. Немудрено, в таком состоянии и одно слово тяжело связать.
Я сбился с дыхания и подотстал. А всё потому, что бежал я не в своём темпе. Да и солнце похоже, на коньячную лужу. В этом вся соль.
Понятно?
IMG_20200526_124807
Ума палата

Заповедное

Когда проходили Солженицына, поднялся Кучер – сын нашей классной, заучка и кучерявый, как Ганнибал.
- «Раковый корпус» я читал одиннадцать раз, - сказал он.
- Потому что с первого раза понять не смог? – ехидно заметил Фока.
Но Кучер демонстративно проигнорировал усмешку одноклассника.
Я «Раковый корпус» и одного раза не осилил. На середине романа у меня стали возникать фантомные боли в сердце, мозге, крови и прочих интимностях. Я решил, что неизлечимо болен, и бросил чтение этого труднейшего произведения. (Что помогло мне излечиться за один день).
И вот, сегодня, в очередной раз, перечитывая «Заповедник», понял, что сбился со счёта. Что не могу сказать, который это раз. И Фока на это должен воскликнуть «Тупой, с первого раза не понял»?
Именно, что не понял. Каждый раз, каждый год я понимаю что-то другое, сначала вдобавок к пережитому, а теперь словно с чистого листа.
И не потому, что время меняется, а вмести с ним искажется ощущение прошлого. Нет. Меняюсь я. Неизбежно и катастрофично. Будто пустая покрышка, качусь с горы. Всё быстрее и быстрее.
Когда читал впервые, мне было лет девятнадцать. И персонажа и сюжет я романтизировал, как и собственное будущее. Лет десять спустя я стал делить будущее, прошлое и настоящее, как режут колбасу на газетке для закусона, всё ещё эстетствуя и ухмыляясь. Ещё через пять лет, будучи ровесником персонажа, я стал чувствовать горечь от пушкгорской водки у себя в горле. Всеми силами стараясь не замечать её послевкусие. Теперь, когда я придвинулся к возрасту самого автора, разглядывая строчки «А ведь я двадцать лет пишу рассказы, которые тебя совершенно не интересуют… - Раньше ты говорил – пятнадцать. А теперь уже двадцать, хотя прошло меньше года…», я почувствовал неизбежное: как заканчивается эта горка. И скоро покрышка упадёт, никакой «Раковый корпус не поможет».
Теперь я тоже могу говорить «Я двадцать лет пишу рассказы, которые тебя не интересуют». Вот это да. Вот это поворот!
Только читая Довлатова, мы то понимаем, что всё закончилось хеппи эндом, во всяком случае эта повесть. И её услышат тысячи глаз, и её раскупят тысячи рук. Боря Алиханов не погиб под натиском примитивных кошек, не утонул в дожде из червяков. И обняв её, он сказал – ты права.
Непонятно, куда меня потянуло. Это всё дурацкая покрышка. Или потому, что заболел, и мне нельзя не только бегать, крутить педали, но даже пить!
Всю жизнь я завидовал кривоногому местному трактористу с локонами вокзальной шлюхи, который был окружен назойливыми румяными поклонницами.
– Умираю, пива! – вяло говорил он.
И девушки бежали за пивом…

А сегодня меня насторожил отрывок:

– Это слова.
– Слова – моя профессия.
– И это – слова. Все уже решено. Поедем с нами. Ты проживешь еще одну жизнь…
– Для писателя это – смерть.
– Там много русских.
– Это пораженцы. Скопище несчастных пораженцев. Даже Набоков – ущербный талант. Что же говорить о каком-нибудь Зурове!
– Кто это – Зуров?
– Был такой…

Быыыыыл. Был, был, бл, л.
Ума палата

Как брат Хэнкса

Впервые за эти три недели утреннего бега, мне наконец-то всё понравилось. А не только чёрный залив, синее небо, чайки, как белые крысы, рыбаки, как бомжики в жёлтых спецовках, четырёхглавый Кербер на Мичманской. Нет, мне понравилось решительно всё.
Но главное, организм перестал болеть во всех местах и требовать «на водку». Перестал задыхаться и колоться. Я просто бежал и бежал, как дурачок, как брат актёра Хэнкса в известной картине. Увеличил дистанцию в полтора раза, и это тоже оказалось легко.
Забежал в чужие места. Махровые собаки роют ямки, люди в пуховиках и шапках сидят на берегу пьют энергетическое пиво. Я в шортах и футболке.
Дамочка в кружевном платье, с огромным белым зонтом и в чёрной пидорке сказала «Ах-ах-ах», когда я пробегал мимо, размахивая бородой (как сам актёр Хэнкс). Но меня дамами нынче не завлечёшь. Я не чеховский юноша!
Вы, наверное, подумаете, что я стал меньше пить? Нет, пить я стал больше и чаще. Просто бег – укрепляет тело, а вино – душу. Я должен быть крепок со всех сторон. Чтобы ни один фашист не пробил.
Хочу, чтобы на моей могиле (когда помру) стояла колба с моими отрезанными накаченными ногами в формалине. Чтобы люди ходили и удивлялись. Что, я зря бегал?!
н