Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Ума палата

Утки

Из дневника Джони - байстрюка.
Возраст -19 лет. Степень слабоумия – прогрессирующая.
В моей крови нашли осень. Я сдавал анализы на болезнь. А нашли осень. Женщина врач с длинными холодными пальцами ощупала мою душу и написала заключение красивым каллиграфическим почерком: «Осень на дне».
Вчера дружки позвали меня в кабак. Я никогда не был в кабаке. Я ждал канкан. Но там только женщины с толстыми кукольными губами облизывали микрофоны и издавали звуки, читая буквы с экрана. Дружки сказали, что это песня известной Светланы Лабуды. Я не знаю лабуду. Мама говорит, батя несëт лабуду. Значит, он несëт Светлану?
Один из дружков стал рассказывать, что обожает какого-то карлика или Карлина за очень умные мысли. Он предложил собрать всех убийц, маньяков, наркоманов, проституток и гомиков на одном острове. И пусть они там сами с собой развлекаются и ебутся. Я сказал, что очень странно приравнивать маньяков к людям с иной сексуальностью.
Дружок стал грызть зубами стол, всë исслюнявил. Неприятно смотреть. А потом сказал, сначала ты ссышь сидя, А потом становишься пидором.
Я сказал, что ссать сидя, очень удобно. Все засмеялись. А я понял, что есть люди, куда слабоумнее меня.
Я шëл домой вдоль серой, как лицо этого дружка, Смоленки.
По воде плыли жëлтые листья и прошлогодние утки. Они пытались прикинуться листьями, но меня не проведëшь.
В моëм сердце десять комнат. Каждая дверца заперта. Я, как осенняя утка скребусь когтями, но никто не отвечает. Серые галочки не зажигаются.
Я плыву над рябой, всю в листьях, водой. Батя говорит: рябым людям рябые сны.
Мне снится женщина врач с длинными холодными пальцами. Доктор Квин, так говорит батя. А потом он ложится лицом на асфальт.
Серые камешки впиваются в его кожу, перетекают, как ртуть. Он врастает в землю. Пока не сливается с ней. Деревья, как женщины становятся голыми. Небо затягивается набухшей ватой.
Звонит Мама и говорит, что уже поздно. Я не был дома 19 лет. Пора домой. Пора домой. Пора домой.
Пока зима не пришла.
Ума палата

Вакцинация 5-G

Наступил новый день. И потому я могу рассказать новую историю. Хотя для многих ещё тянется старый день. Но это, как говорит сын Путина и Дмитрия Анатольевича, не мои проблемы.
Вчера вечером (а для некоторых сегодня вечером), я пошëл в поликлинику на Наличной, вколоть в вену (не город, а жилу, ту, что в ручках, но не тех ручках, а живых, что есть у людей. Правда, не у всех людей. Множество людей на свете без рук. Но мы сегодня это не будем обсуждать. Меня жена выгнала из дома за это).
На рецепции пожилая женщина лет сорока, узнав, что я хочу пять джи в вену, сказала, что правительство колит жижу, чтобы умертвить пенсионеров.
Я ответил, что хорошо, что я готов умереть. Меня не любят женщины, и я не умею играть в футбол.
Я показал старухе свой кроссовок сорок пятого размера.
Она ответила, что японцы умные и не колят себе всякую хуйню.
Я пожелал бабке японского здоровья и пошëл в кабинет.
Врач, заполняя шприц магической отравой, предупредила, что нагрузки и алкоголь запрещены три дня. А ещё не мочить, как манту.
Она не знала, что у меня в рюкзаке бутсы (сегодня игра) и n-дцать бутылок пива.
Мы проиграли в футбол, что я чуть не умер от нагрузки. Потом пили пиво с Домбой в чëрном сквере на Лиговке.
Я рассказал Домбе, что в последнее время очень сочувствую геям и женщинам. Им очень туго живëтся в нашем агрессивном шовинистком мире.
Домба сказал, что я слишком добрый. И мне пришлось его ударить чтобы доказать, что я мужик. Мы немного подрались. И я неожиданно признался, что рискнул сегодня. И намочил манту.
Он восхитился. А я задрал рукав, как Миледи.
Потом мы расстались и всë. Наступил новый день.
Что примечательно: каждый день наступает новый день.
Это аксиома!
Ума палата

Моль

Боков вышел из комы утром

Боков вышел из комы утром девятнадцатого сентября. За окном шёл дождь, гремели грузовики по выбоинам старой дороги Бульвара Красных Зорь. На кухне громко шуршал кипящий чайник, бряцая алюминиевой крышкой.
Боков открыл глаза и посмотрел в потолок. В то место, куда он смотрел, прилетела серая бабочка пищевой моли и застыла.
В комнату вошла Зина Бокова:
- Сашенька, – прошептала она, как дурочка, вскинув руки. – Наконец-то.
Склонилась над лежащим мужем и стала ощупывать того.
- Миленький мой.
Боков неотрывно смотрел на моль. Она не двигалась. Не двигался и взгляд Бокова.
Зина улыбалась и трогала Бокова за руки, грудь и опускалась ниже.
- Господи, как я перепсиховалась. Ты не представляешь. И в гарантийке меня послали. А в Общем фонде даже слушать не стали. – Зина виновато улыбнулась. – Боже, как я по тебе скучала. Сладкий мой.
Её руки спускались всё ниже и ниже.
За тонкой гипрочной стенкой закашлялась соседка – контуженная Антоновна. Она кашляла так громко и надрывно, что казалось, лёгкие её разорвались, как и барабанные перепонки в гражданскую.
Зина опустила руку между ног Бокова и коснулась пальцами члена. Пальцы у Зины были холодными и твёрдыми.
- Отвали, - подал голос Боков, не глядя на жену. Моль продолжала сидеть на потолке и не двигалась.
- Сашенька, я так скучала, - пролепетала Зина. – Так перепсиховалась, так психовала. В Фонде послали, в гарантийке тоже… А куда ещё идти? Десятого опять же кредит. И что мне делать? Что?
Боков лежал, не реагируя.
Антоновна перестала кашлять и громко включила телевизор. Торжественный голос зачитывал новости. Что-то грохнулось у соседей сверху, стены содрогнулись. Моль шевельнулась и перескочила на другое место. Но рядом, Бокову даже взгляд переводить не пришлось.
- Мне посоветовали к одному человеку на Юноне обратиться. Он по-чёрному работает, поэтому берёт в три раза дешевле официалов.
Зина улыбалась и нежно смотрела на мужа, держа свою руку на его животе.
- Сашенька, Саша.
Боков повернул голову и повторил:
- Отвали, я сказал.
В горле Зины заклокотало.
- Но мастер сказал, что гарантий дать не может. После перепрошивки могут произойти сдвиги эмпатии. Ещё сказал такое странное «вплоть до фатальных». Я не знаю, что это значит, да мне и всё равно. Мне главное, чтобы ты со мной был. Сашенька. Сашуленька…
Зина заплакала и снова ухватила Бокова за член. Боков вскочил с кровати.
- Пошла на хуй, я сказал! – гаркнул он и толкнул Зину в живот. Он бы ударил, да первый закон робототехники намертво сидел в его базовых настройках. А ударить очень хотелось.
Зина зарыдала в голос, сидя в углу. Потом зажмурилась, уткнулась в коленки лицом. Сидела так долго и тихо. Потом подняла взгляд на мужа. Тот лежал на кровати и смотрел на моль, застывшую на потолке.
Чайник на кухне почти издох. Видимо, вся вода выкипела. Зина поднялась и пошла на кухню. Выключила чайник. Подошла к окну. Туманный дождь завис над бульваром. Деревья ещё зелёные местами, сгорбились. Машины, переваливаясь с яму в яму, окатывали брызгами неловких прохожих.
Зина посмотрела на подарочную три дэ модельку, изображающую Бокова, что стояла на чистой белой скатерти на кухонном столе. Улыбнулась и подумала: «Зато, как живой. Зато мой».
Ума палата

Было!

На сайте знакомств познакомился с женщиной тридцати пяти лет. Зовут Наталия.
В анкете было написано: «Врач-люблю свою работу! Замужем не было. Есть сын».
Я написал:
- Не было?
- Что не было? – спрашивает Наталия.
- Или было?
- Что было?
- Ну. Что-то ведь было? Не в вакууме живём.
- Ты про ЧТО?
- Я про куни.
- Куни?
- Кухни. Тьху. Простите. букву «Х» пропустил. Хэ, знаете ли, не простая буква. То она лишняя. То её слишком много, когда три.
- Что три?
- Мне нравится ваша любознательность, Наталия. Вы задаёте столько вопросов. А ведь это признак умной женщины.
- Ты чо мне тут пургу наматываешь? – спросила Наталия. – Охуел!
Но если честно, она не так написала. Она не поставила восклицательного знака. Это я его поставил, чтобы вам понятно было, что намерения у меня самые серьёзные.
Ума палата

Камни

Первые числа сентября завораживающе печальны. Ещё зелëная, спелая листва, влажный асфальт и отблески белого солнца в лужах. Завтра всë это заболеет и состарится. И запах лета и скошенной травы только усиливает этот театральный драматизм.
Два крепких санитара выкатывают носилки из реанимационной машины на улице Нахимова. Я всë кошусь, жду, кого они заберут. Но они никого не забирают. На носилках прошлое. Но его, как известно, реанимировать бесполезно.
Как же это забавно: я превратился в того самого старпëра, которого описывал 20 лет назад. Живу один, гуляю один по кладбищу, разговариваю с самим собой и с телевизором. Точнее, с порноактрисами из кино: «Чесси, ну, что же ты дурëха так плохо гостей встречаешь? А хлеб где?»
Хлеба нет и я очень зол. Хлеб всему голова. И нога. И ноги. И бëдра. И лобок.
Кладбище – забавное место. Оно похоже на цирк, оно похоже на Зоопарк. Здесь свои герои, и свои злодеи. Здесь обычные люди и их большинство.
Здесь столько людей, которых нет. Они наслаиваются, как время, как секунды на годы, как годичные кольца на срезах деревьев.
И здесь никого нет. Никого. Кроме редких прохожих, те, что пришли «навестить». Меня так забавляет эта странная человеческая традиция – ухаживать за камешками. Некоторым нравится ухаживать за камешками больше, чем за живыми людьми. Хотя, понять это несложно. Камень будет таким, каким ты хочешь. А мы, живые, всегда изгибаемся в другую сторону, как кость в горле.
Видимо, потому я и разговариваю с Чесси. Мы друг для друга, как камни. Как Сашка Чеснокова. Мы жили с ней в одном доме на Среднем проспекте. Она умерла в 40 лет в мае 1889 года. Мне тогда уже за пятьдесят было.
А жопа у не была ого-го!
Ума палата

Из Петербурга в Прагу на велосипеде

Здравствуйте, уважаемые граждане земли. Обращаюсь я к вам с печальной просьбой. Татарен мучает меня и заставляет, чтобы количество просмотров мрачного фильма «Из СПб в Прагу на велах. Финал» было как можно больше, и чтобы каждый человек ещё и лайк поставил.
Он издевается надо мной. Не даёт выпить пива. Говорит, что я дрянной футболист. А однажды даже ударил мыском ноги мне в черепную коробку. С тех пор у меня приступы амнезии.
Просмотр этого страшного фильма вызвал в моей девственной, не заляпанной памяти, бурю. Рвануло, как из ведра.
Вот я кручу педали вдоль серебристой и гладкой, как ртуть Эльбы. Вот задыхаюсь в подъёме на страшную гору в 36 градусов (36 градусов – это наклон дороги и температура воздуха). Вот я трясусь на булыжной набережной Влтавы. Вот наш первый игровой день на Прага барель кап. Вот незабитый пенальти Серяка и море пива...
Прошло два года, а фильм появился только теперь. Фильм новый. А мы старые. Это очень странно.
И Татарен не даёт мне пива. Дайте ему скорее лайки. Заклинаю вас!

Ума палата

Облака белогривые матки

На проспекте Испытателей Человеческих Сердец, напротив выхода с Пионерской сидит выцветшая, как старый фантик на солнце, бабка.
Писклявым, скрипучим голоском она распевает «Облака, белокрылые лошадки».
Поёт, как дети на утренниках в детском саду.
Я захожу в метро. Шипят распашные двери, звенят монетки, гудят эскалаторы. А дурацкая песня засела в голове. Ещё этот старческо-детский голосок.
Я спускаюсь в метро. Я спускаюсь в себя. И чем глубже, тем яснее моё подземелье.
Чайки, белые чайки. Морщинистая рожа, желейные глаза за толстыми очками в роговой оправе.
За двадцать лет я так и не научился петь. Но научился делать вид, что пою, как камни, которые спят. И мне верят. Я так ловко прикидываюсь, что люди думают, что я в самом деле умею петь.
По проспекту Испытателей Человеческих сердец плывут варёные люди. Проститутки растут подорожниками. Нарисованные на асфальте машины катятся в волшебное прошлое. Уторченные забористой травой медвежонок, кролик и ёжик летают на облаке, похожим на маточные трубы. И я пою вместе с ними.
Двадцать лет я пою «Облака, белогривые лошадки». Мой старческо-детский голосок гремит от Каменданской до Светланы.
Двадцать лет я пою. И мне это нравится. И это наполняет меня. И мне неважно, что какие-то хмурые уёбки смотрят искоса, ухмыляются и затыкают уши.
Ума палата

Рыба

Судя по мрачным сторис и их количеству, выпили мы не мало.
При этом мы не просто пили. Мы катили по городу на велах и спорили на тему важности (неважности) литературы Ремарка. Я, как набоковец против ремарковцев. Против всей этой мимишности трëх товарищей и Триумфальной арки.
Мы общались с женщинами, с гопниками, дворниками, продавщицами ночного пива, с мостами, которые разводили свои пакши, а мне надо на другую сторону.
Мы сидели у жерла Невы. И я всë не мог понять, как эта махина проходит через мою узкую аорту.
В два стало расцветать. Мы поехали на лиговку и взяли по шаверме в пите (для диеты).
В ларëчной парилке плавала женщина рыба. Таджикская повариха с серебряным зубом и большими глазами, похожими на сливы. Она рассказывала, что работает двенадцать через двенадцать за сорок восемь тысяч рублей.
- А этот, - и я показал на Димона, - биткойновый миллионер.
- Да, - кивнул Димон. – Но курс падает.
И он тяжëло вздохнул.
- Понимаю, - сказала женщина-рыба с серебристым зубом и сливовыми глазами.
Выдала нам одну шаверму с луком, А вторую без. Потому как миллионеры не едят лук.
Потом мы легли на красную от рассвета траву и стали жевать шавермы.
Задумчивый Цой смотрел на нас с будки электропередач.
- А ты знал, что отец Цоя кореец? – спросил я. – А Ремарка пруссак?
- Странно, - ответил Димон.
Я посмотрел на часы, понял, что могу опоздать и на промежуточную сводку и рванул в сторону Дворцового.
Димон остался с Цоем и отцом Ремарка (Петером Францем).
Я ехал, слушал музыку ночного города, бурление Невы в моей аорте. И подумал, хорошо, что у меня нет ни пачки сигарет, ни билета на самолëт.
Зато есть серебристый зуб женщины-рыбы, что плавала в шавермячной духоте нашего странного прекрасного времени.
Война

Станислав Соломонович

Я хотел бы извиниться перед Станиславом Соломоновичем Черчесовым, что называл его плохим тренером и «Черчесовом-псом». Категорически прошу прощения за эти гнусные слова. Станислав Соломонович совершенно не пëс, и не важно, какой он тренер. Я посмотрел выдержки его прямой линии. Он гос служащий, государственный деятель, полевой командир, Наполеон. Всë оказалось просто: Станислав Черчесов наглухо больной человек. Шизофрения, мания величия, маниакальный бред и прочее.. Я не врач, но всякому человеку после просмотра этой линии понятно, что что этому «полевому командиру» срочно необходимо лечение. А также обязательная изоляция от здоровых людей. Обещаю, что не буду более обзывать Черчесова. Оскорблять больных людей низко!

Ума палата

Мошка

Город, как моя горячая башка наполнен суетной машкой. Люди, белые человечки сталкиваются в моей голове, будто добро и зло, мешая добро и зло, злобно улыбаясь и добро скалясь. Я плыву в этой праздничной толпе, как зажаренный стоваттной лампочкой мотылëк. Мои крылья – ржавый тряпки, мои глаза – чëрные дырки. Столько людей вокруг, тебя одной нет здесь. Хорошо, что я выпил. И всë становится ватным, сердобольным, густым, мягким… Это я. Ты слышишь? Ты видишь мои сообщения? Город состоит из буков и звуков. Из точек и тире. Филимончик хуев. Я знаю каждую его точку, я знаю каждую точку на твоей груди. Мошка мечется у ярких прожекторов, как я между твоих ног. Помирает бессмысленно, беззаветно. Я стою на Дворцовом. Сквозь меня проходят люди, я пишу тебе, что скоро кончится лето, скоро кончится жизнь, скоро погаснут все фонари и прожекторы. И всë станет, как тогда – первородным, настоящим. И мы будем сидеть на радуге и вспоминать смешные сны. Ответь мне, пожалуйста. Я не знал, что это так сложно.