Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

Ума палата

Агафья

Сегодня мне снилась Агафья. Мы были любовниками.
Мы в начале девяностых встречались. Гуляли по тусклому осеннему Смоленскому кладбищу. Я перессказывал Агафье рассказы Вольтера. Она выпучивала глаза и охала. А иногда так громко смеялась, что мне становилось стыдно. Мы забредали в глухие уголки и целовались. Губы у Агафьи были холодные и мокрые. И пальцы тоже холодные. Я всë сжимал их, чтобы согреть.
Муж у Агафьи был дурак и неуч, хотя и офицер кавалерист. Сильно пьющий. Рожа красная, слоëная. А усы, будто мокрые крысы, как бы он не пытался их распушть.
Наверное, потому Агафья со мной и связалась, с голодным великовозрастным студентом Техноложки.
А вот какой она была в постели, ни капельки не помню. Хоть ты тресни. Наверное, такой же холодной и мокрой, как и всегда.
Умерла она летом 1893 года при родах. Вместе с ребëнком. Так что - стало неважно, кто отец.
А я умер в 95 году. Мне кирпич на голову упал. Ей богу, не вру. Такая смешная смерть.
Ума палата

Важное

Я жил в то время в небольшом городке Слайго. Мне было лет тридцать. Да, точно. Это был шестьдесят седьмой год, значит мне было ровно тридцать.
Я жил один, в доме номер 6 по Гибралтар Роуд. Не в самом доме, конечно. В квартире. Мы развелись с Джоди сколько то лет назад. Я уже и не помнил сколько. А мне, честно говоря, это и неважно. Хоть пятьсот лет, хоть пять секунд. В любом случае, это неповторимое прошлое. Это всего лишь печать башмака времени на сознании.
Каждый день я ходил на работу. Я продавал кухонную посуду в центре Слайго. Каждый божий день, кроме выходных. В выходные я слушал транзистор или пластинки, и читал.
Но всë это не имеет значения. Все тридцать лет до этого. Даже моя жизнь с Джоди. Всë.
Я помню, как пришëл домой. Как разулся. Не стал включать свет в прихожей. Когда живëшь один, не обязательно включать свет. Впрочем, когда живëшь один, не обязательно даже разуваться. Но я не люблю грязный пол. И крошки в постели тоже не люблю.
И вот, я разулся и пошëл на кухню. Напротив моего окна в ряд стояли старые кирпичные дома и между ними такой же старый клëн. Листья ещё крепкие, хотя и подëрнулись краснотой. Сильный ветер согнул его ветки в сторону, так что между домами я смог видеть кусок залива. Чëрного и бесконечного.
Я стоял и смотрел. Смотрел, пока не стемнело. А потом бурое небо поглотило залив. Включили уличные фонари. Пошëл дождь. И капли ползли по стеклу то вниз, то вверх, покоряясь порывам ветра.
Потом я попил воды и пошëл спать. Вот и всë.
Ума палата

Было!

На сайте знакомств познакомился с женщиной тридцати пяти лет. Зовут Наталия.
В анкете было написано: «Врач-люблю свою работу! Замужем не было. Есть сын».
Я написал:
- Не было?
- Что не было? – спрашивает Наталия.
- Или было?
- Что было?
- Ну. Что-то ведь было? Не в вакууме живём.
- Ты про ЧТО?
- Я про куни.
- Куни?
- Кухни. Тьху. Простите. букву «Х» пропустил. Хэ, знаете ли, не простая буква. То она лишняя. То её слишком много, когда три.
- Что три?
- Мне нравится ваша любознательность, Наталия. Вы задаёте столько вопросов. А ведь это признак умной женщины.
- Ты чо мне тут пургу наматываешь? – спросила Наталия. – Охуел!
Но если честно, она не так написала. Она не поставила восклицательного знака. Это я его поставил, чтобы вам понятно было, что намерения у меня самые серьёзные.
Ума палата

Молоко любимой женщины II

Я подавился молоком любимой женщины. Вином? Ну, как вином… Можете считать это вином.
Вообще-то, это было молоко. У Лизки дойки в обычном состоянии, как промышленные бидоны, а тут с этой беременностью совсем разнесло… Я такое люблю. Не могу удержаться, когда брызжет.
А тут Лизка лежит. Не двигается, не мешает сосать. Ещё бы. Мертвецы ходят только в телеке. У нас мертвецы лежат со свечкой.
Я свечу убрал, рубашку задрал. И стал сосать. Холодные. И молоко холодное. Вот и подавился.
Пришёл Богда. Говорит, хули ты делаешь, изврат?
А я говорю: хули не улий.
А Богда стоит, вижу тоже хочет. Я говорю, давай, бери второй бидон. И мы с ним вдвоём стали наяривать.
А потом Богда говорит: давай её жахнем напоследок. А я говорю, ты охуел? Это моя баба! Моя любимая!
И поднял указательный палец вверх, там где икона с богом.
А он говорит: будто я не жахал её.
Короче, стянули мы с неё трусы и стали жахать. Сначала я, а потом Богда. Я себя не на помойке нашёл, хуй в чужую кончу пихать.
Потом пришёл батюшка Павел. Увидел голую жопу Богды, как она над гробнем Лизкиным скачет, ошалелая. Сам ошалел. Задрал своё платье и пристроился к Богде.
Тут заходит Мишка Серябряков, синий, как залупа Богды. Говорит: вот вы пидоры. Разул ширинку, и стал своим вялым в лицо моей Лизке пихать.
В другой раз я бы его уебал. Но Лизка мëртвая нонче. Все наши уговоры аннулированы, как говорит Девид Дениро в фильме «Казино».
Я допил кагор покойницкий и стал снимать видео. Потом в рэдтуб выложу под имянем «Молоко любимой женщины». Реально смешно. Реально.
Ума палата

Белый зад

- За что? Не надо! Нет! – Колтаков кричал и бил кулаками в рыхлую, влажную землю, выбивая брызги грязи.
Валера стоял над ним, рассматривая поведение Колтакова, как нечто неизбежное. Взгляд его был пуст. Поза расслабленная, даже усталая.
- Сука! Сука ты… - Колтаков рыдал и взывал к небу. Рваные серо-зелёные облака, словно протухшие мечты, оторвались от горы старой свалки и потащились в свой долгий нудный путь.
В мёртвом пруду что-то причмокивало и плескалось. За краем пруда тихо шелестела проезжим транспортом улица Димитрова.
Перед смертью слух Колтакова обострился. Какие-то щелчки, завывания, далёкие крики, музыка из парка Интернационалистов, сирены, крысиный писк, зуммер отмеряющий последние секунды жизни…
Колтаков посмотрел на Валеру. Тот всё так же нависал сверху, как мусорная свалка, как Вавилон, как плаха, как Доктор Соколов из ток-шоу «Инфаркт за миллион». И пусто смотрел сквозь Колтакова.
- Сука ты, - всхлипывал Колтаков, пытаясь отползти от ядовитой свалочной воды в сторону. Но Валера шагнул, перекрывая пути отступления.
- Сука, сука, счучонок, - ныл Колтаков, - Она же секс робот…
- Это ты секс-робот, чмо, - сказал Валера.
- Она создана для любви…
Валера плюнул в Колтакова. Попал в лоб.
Колтаков даже не стал утираться. Лицо, будто смятая бумажка. В мутных глазах не осталось ничего, кроме жалости к себе.
- Я же ничего такого не сделал. Ничего не сделал. Ну, пожалуйста…
Надрываясь, закаркала чайка. Валера своим тяжёлым ботинком наступил на ногу Колтакову. Тот взвыл. С трудом выдернулся из-под Валеры и чавкающей грязи. Отполз назад. Теперь уже в воду. Коричневая с зеленцой она воняла помоями.
- Я любил её! – закричал Колтаков, ударяя по воде рукой. – Да, любил! И это не просто слова. Да, трахал. Но ведь она секс… - Он запнулся. С ужасом глядя на Валеру. Тот шагнул в грязь и раздавил вторую ногу Колтакова. Тот снова взвыл и дёрнулся назад, погружаясь в бурую вонь.
- Ты надругался над Наташенькой, мразь. – сказал Валера ужасно спокойным голосом. Так едет медленный поезд, или гудят высоковольтные провода.
Колтаков посмотрел на небо. Сил не оставалось даже на отчаяние. Белое солнце растолкало бледно-зелёные облака, похожие на гору вялых водорослей. Напомнило Колтакову зад Натахи. Её крупный белый зад, неизменно влажные отверстия. Которые она называла «Воротца в рай». Сворачивала свои пухлые губы в трубочку и протягивала «во-ро-о-тца». Нежная, страстная. Даже сейчас, на краю гибели, воспоминания о Натахе словно били солёным микротоком по языку. Как он любил прикладываться языком к её губам, к её большим губам, и дальше во влагалище…
Колтаков взял Натаху в кредит на десять лет. Десять лет по двадцать восемь тысяч рублей в месяц. Переплата почти два миллиона. Но, прожив с ней два месяца, он ни разу не пожалел о покупке. Два прекрасных месяца…
Его погубила страсть. Именно страсть. Это мудрёное слово вспыхнуло в голове вместе с белым солнцем, что вылезло из-под водорослей. Страсть побудила Колтакова выкрутить настройки Натахи до предела, превратив её из послушной секс-помощницы в СВОБОДНУЮ ЖЕНЩИНУ. Он хотел настоящего. Натуральности. Он снял все ограничения, не смотря на многократные предупреждения системы. Ему даже звонили из роскибертелекома, пытаясь объяснить возможные последствия. Но Колтаков не послушал. Он не хотел никого слушать. Он просыпался ночью, он смотрел на свою женщину, любовался. Потом не выдерживал, входил в неё. Она просыпалась. Улыбалась. Сонно, нежно, так что в голове Колтакова всё начинало бурлить и лопаться. Хватала руками за спину Колтакова, прижимала к себе и стонала, стонала…
Но он хотел её всю. Включая её разум и свободу воли.
Свобода воли…
А есть ли у него, Колтакова, живорождённого, свобода воли? Или это всего лишь иллюзия? Защитная отговорочка нашего разума.
Натаха изменилась. Она не бросила его сразу после отключения всех ограничений. Ещё помучила. Ещё несколько недель устраивала скандалы и наказывала сексом, точнее его отсутствием… А потом ушла к Валере. К этому мяснику её же класса АйО-633, к человеку синтетически-рождённому, как требует называть современная толерантность после революции тридцать седьмого года, когда права синтетических уёбков уравняли с живорождёнными.
И тогда Колтаков решил вернуть себе Натаху. И дело не только в страсти, не только в его мечущихся половых чувствах. Кредит. Поганый кредит, на который каждый месяц необходимо было тратить львиную долю зарплаты, напоминал о Натахе, о том, что она его.
И тогда он решился...

Валера зашёл в воду, пинком столкнул Колтакова дальше, медленно замахнулся ногой и тяжёлым ударом прибил живорождённого ко дну, как бутылку, которую хотят набрать водой.
В горле забулькало. Мутная вода обволокла лицо.  Резко вздохнул и сразу же вонючая жижа попала в глотку, лёгкие, вызывая пожар в груди.
Мир горел в злачных испарениях, вспыхивал смешными циферками-микробами: 4, 3, 2, 1. Пуск!
Потом всё резко скукожилось, свернулось, потемнело. Последнее, что увидел Колтаков – это большой голый зад Натахи. Её прекрасный белый зад.

Ума палата

Гнев человеческий

Посмотрел нового Гая Ричи. Да, простецкий боевичок. Но как всë красиво, какие звуковые эффекты, какая суровая складка на переносице главного философа вконтакте Стетхема.
Но самое ценное, конечно, в этом фильме голубые глаза юного Иствуда. Почему ему не сунули папироску в сухие губы, почему не одели в ковбойскую шляпу. Один его прищур возбудил во мне великие аккорды Морриконе.
Я хочу Иствуда. Дайте больше Иствуда. Верьте мне, это секс. Это полный секс.
Ума палата

Весна 1907

Ира приходит в самый неподходящий момент. То я разговариваю по телефону с женщиной, то лига чемпионов, то смотрю в окно и слушаю «Ни шагу назад»…
Она приперается без звонка. Мне всегда приходится открывать ей дверь.
Тёмная, кудрявая, всегда взмыленная, будто поднималась на мой десятый этаж пешком. Я открываю дверь. Она кивает, заходит и молча разувается.
Я возвращаюсь в комнату, сажусь обратно за стол.
Ира плюхается в кресло напротив и начинает хрустеть кукурузными подушечками, что лежали в мешке на столе.
- Работаешь? – спрашивает, кивает на ноутбук.
- Тружусь.
- Прочитала твой рассказик про мальчика с Фермы.
- Узнала Ферму? – удивился я.
- Ещё бы. Село Александровское, Николаевская дорога…
Ира бывшая проститутка. Мы познакомились лет восемь назад в салоне на Новочеркасской. Я был страшно пьян. А Ира рассказывала, что её любимое произведение «Улитка на склоне» Стругацких. Странная баба. Я повторял, что никогда не видел такой красивой груди. И попросил разрешения сфотографировать. Она разрешила. До сих пор натыкаясь на эти фотографии, замираю.
- И как тебе? – спрашиваю.
- Мне понравилось. Правда, слишком мало. Слишком быстро, и резко выбрасывает… Но от тебя большего и не дождёшься.
- Угу, - говорю.
- Ну, ты дурак. – Она улыбается. Потом разворачивает ноутбук к себе. – Нахуя, скажи мне, ты этим занимаешься? М?
- Чем?
- Этой бессмысленной поеботой.
Я подкатываюсь в кресле и смотрю на экселевскую таблицу.
- Ипотека, алименты, да и жрать, понимаешь, иногда нужно.
Ира разочаровано мотает головой.
По стеклу ползёт жирная капля, оставляя длинный след. Мы оба смотрим в окно.
- Ты рад, что наступила весна? Достанешь свой драндулет и будешь гонять?
Я киваю.
- С тормозами беда. Сам, боюсь, не настрою. А денег на сервис нет.
- Я думаю, рано или поздно ты разобьёшься к хуям.
- Тоже так думаю.
Мы долго смотрим в окно. Дождь расширился, разошёлся. Ветер на стройке задёргал фанерные листы, разворошил мусор. Песок потемнел.
- Я знаешь, что тут вспомнила?
Я шумно выдыхаю сквозь губы. Недавно Ира пережила клиническую смерть. У неё больное сердце. С тех пор ей стало казаться, что она помнит прошлую жизнь. Что она также была проституткой в Петербурге в начале двадцатого века. Жила на Обводном канале, напротив Балтийского вокзала. Она рассказывает мне обрывки историй с работы. Но все они вне контекста времени. Всё это могло случиться и в двадцать первом веке. Она искренне верит во всю эту пургу.
- Я помню восьмое апреля девятисот седьмого года. Дождя не было. Дождя не было очень давно. Город высох, наполнился пылью. Только в тени, в колодцах, под дровницами оставался скукоженный почерневший снег.
Небо сухое и солнечное. Правда, всё равно ветер холодный. Даже, кажется, холоднее, чем зимой. Ну, так пронизывал. Понимаешь? Или потому что ждёшь тепла? Часов шесть утра было. Я решила прогуляться. Очень устала. В животе набухло, будто камнями обожралась. А так, вышла, иду. Ветер иголочками по коже. Дышать легче. Хотя у канала пылища. В глаза сыпит.
Перехожу Борисов мост. А там девка стоит. Такая щуплая, бледноволосая. На лице одни скулы и глаза. Смотрю неспроста стоит. Сигануть собирается. Я подошла ближе. Смотрю на неё. Она на меня. Солнце жёлтое в серой ледяной воде. Трамвай бренчит. Ветер гоняет пылищу. Смотрю на неё и понять ничего не могу. Даже спросить не могу. Потом она отворачивается, долго смотрит в воду, и прыгает. А я стою и пошевелиться не могу.
И знаешь что, Максим?
Я посмотрел на Иру. Она плакала.
- Это я была. Это была моя последняя весна.
Мы ещё посидели немного, и я выпроводил Иру. Мне нужно было работать.
Ума палата

Зависть

В Петербург пришла осень. Холодный ветер, как твои руки. Серое небо – глаза, плëнка льда на Смоленке, как твоя улыбка.
Кувыркаются ветром по сухому асфальту пыль, мусор и жухлые листья. Чëрные кляксы летят на юг.
Всегда завидовал поэтам, которые в одной короткой фразе концентрируют столько смыслов. В моей голове блуждают тысячи беспризорных слов.
Всегда завидовал музыкантам, которые в коротком музыкальной фразе концентрируют столько эмоций. В моей глотке столько беспризорных чувств.
Всегда завидовал писателям, то, как они создают и упорядочивают целые миры, эмоции и смыслы.
В моих карманах, нагретая телом мелочь.
Всегда завидовал твоему мужу, который всегда может спать с тобой.
Ума палата

Как Оля

Ровно шесть лет назад в этот день, 28 марта 2019 года я рассказывал, как мне покалечили до того покалеченную руку.
И вот, снова-здорово, в эту пятницу меня опять подбивают. Острый, как бритва локоток вратаря злой команды (или злого вратаря?) попадает в мою рожу. От чего-то за все десять лет федеративного футбола вратари калечели только мою голову. А ведь голова – это единственное, что у меня есть!
На этот раз мне повезло, пару миллиметров ниже и получил бы в жидкий глаз, а так рассекли твёрдую бровь.
Сегодня утром у меня была важная деловая встреча. Я посмотрел в зеркало. С такой рожей только в пив бар ходят на встречи, да и то - со своим отражением в кружке.
- А что? – спросил я отражение, - благородная тень на припухшем веке, как у благородной шлюхи, что аккуратно красится, чтобы искренне понравится клиенту.
На встрече я старался разговаривать в профиль, как Савелий Крамаров. Потом случайно повернулся не той стороной. Из горла вырвалось:
- Ипта-ёба.
- Что? – спросила женщина.
- Минет пятьсот, секс тыща триста, - сказал я.
- Что-что? – женщина захлопала накрашенными глазами.
- Простите, - сказал я, отвернувшись, - Это Оля с Тельмана говорит. Это не я.
- Что?
- Оля-Оля, - вздохнул я, и мне захотелось заплакать.
Ума палата

Опыт

Сидя за чайным столиком, с женщиной двадцати четырëх лет я звонко смеялся, шутитил, отвешивал молодëжные словечки. Мы обсуждали отношения мужчины и женщины, важность общих культурных кодов и точек соприкосновения.
- А вот скажите, - сказала женщина, хлопая длинными ресницами, - объясните это с высоты вашего опыта и прожитых лет…
Я запустил пятерню в свою седую густую бороду и посмотрел на женщину стеклянными глазами.