Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Ума палата

Трамвай

Вот на таком трамвае с апреля 47-го по сентябрь 51-го я работал вагоновожатым.
Славные времена были. У меня была большая грудь и пухлые губы. Мужики от меня млели. Да, забыл сказать, меня тогда звали Маша Позднякова.
Мой отец был алкаш, а мать станочница на заводе Урицкого. Она следила, как заворачивается табак в папиросы. Но всë это не имеет отношения к делу.
Убили меня в сентябре 51-го года. Один безбилетный полудурок мне ножичек прямо в сердце воткнул. И грудь моя полная не спасла. Вот так.
Сегодня 22 сентября? Юбилей, выходит.
Ума палата

Вертел

Так странно: ехать в метро, читать атеистический трактат Докинза «Бог как иллюзия» и одновременно слышать в наушниках наставнический тон Борис Борисыча «Господу виднее».
Так странно читать об иллюзорности очередного демиурга, когда в вагоне каждый второй божок, каждый первый создатель нового мира.
Всклоченный, плешивый мужичок в серой футболке с жирным пятном на квадратном пузе в форме горшка вскочил со скамейки, да как закричит писклявым лягушачьим голоском «На хую я вас вертел». Расстегнул ширинку и вытащил белый пещерный член. И начал крутить им, подмахивая задом.
Вокруг него образовалась воронка. Она стремительно увеличивалась. Поднялся болезненный свист. Воронка всë набирала обороты и размеры, пока не стала засасывать людей. Девочку в розовой толстовке с большими ушами, бабку в белом дождевике и белыми, похожими на шляпки грибов, глазами, молодого испуганного узбека в блестящих начищенных ботинках с острыми носами.
Голос свыше объявил «Пионерскую». Двери открылись и я вышел, так и не узнав, как очередной божок повертел всех на хую.
Ума палата

Облака белогривые матки

На проспекте Испытателей Человеческих Сердец, напротив выхода с Пионерской сидит выцветшая, как старый фантик на солнце, бабка.
Писклявым, скрипучим голоском она распевает «Облака, белокрылые лошадки».
Поёт, как дети на утренниках в детском саду.
Я захожу в метро. Шипят распашные двери, звенят монетки, гудят эскалаторы. А дурацкая песня засела в голове. Ещё этот старческо-детский голосок.
Я спускаюсь в метро. Я спускаюсь в себя. И чем глубже, тем яснее моё подземелье.
Чайки, белые чайки. Морщинистая рожа, желейные глаза за толстыми очками в роговой оправе.
За двадцать лет я так и не научился петь. Но научился делать вид, что пою, как камни, которые спят. И мне верят. Я так ловко прикидываюсь, что люди думают, что я в самом деле умею петь.
По проспекту Испытателей Человеческих сердец плывут варёные люди. Проститутки растут подорожниками. Нарисованные на асфальте машины катятся в волшебное прошлое. Уторченные забористой травой медвежонок, кролик и ёжик летают на облаке, похожим на маточные трубы. И я пою вместе с ними.
Двадцать лет я пою «Облака, белогривые лошадки». Мой старческо-детский голосок гремит от Каменданской до Светланы.
Двадцать лет я пою. И мне это нравится. И это наполняет меня. И мне неважно, что какие-то хмурые уёбки смотрят искоса, ухмыляются и затыкают уши.
Ума палата

Узоры

Я напишу о текстах, о своих текстах. Дело в том, что я могу писать и говорить обо всëм, даже о том, о чëм мне стыдно и чего совсем не хочется…
Я посчитал: за этот месяц я написал всего два текста. Никогда такого не было. Всегда буквы разрывали мою глотку. Впрочем, и теперь слова, как мелкие красные муравьи соорудили своë многомиллионное жилище под моими черепными костями. Они ползают, и вылезают из носа, рта, и даже из слëзного мясца глаза.
Они отражение нескончаемых эмоций, которые стучат в моих руках, шумят в крови и воют в сердце.
Всего два рассказа. Первый про слабоумного Джоню, пасху и пьяненького Христосика, второй про Новую Голландию.
Я так радовался, когда я его написал. Мне так понравилось, как злые смыслы раскалывались одним движением ума. И было даже не важно, какую хуйню мне писали в малочисленных комментариях про Сорокина и прочее. Я подумал, как мне важно, чтобы понравилось самому.
Однако, однако, однако… Но. Нарисовалось «Но». Каждый раз, когда мне хотелось схватиться за электронное перо, я одëргивал себя. Точнее оно само одëргивалось. За «Голландию» меня вычеркнул не один десяток людей, а некоторые и вовсе забанили. Самое важное, что ты чувствуешь сам. Но от чужого внимания или невнимания никак не отделаться. Мне даже, несмотря на просьбы, не собраться с силами, чтобы склеить злосчастный второй день Псковского велотура. Всë потому, что кое-кто сказал, что это не то…
Всë чаще я стал писать в голове. А потом даже слова стали казаться слишком простыми и пустыми. Всë это стало превращаться в узоры на чувствах, которые двигаются вместе с лимфой по рукам.
Я еду в автобусе. Слушаю музыку. Совершенно разную музыку: от Морриконе, Баха до Дунаевского и Летова. И оно движется, там, в горле, руках, создавая новое, и беззвучно уходя в серое, одутловатое, как рожа алкоголика, петербургское небо.
Я смотрю в тëмное отражение в двери вагона метро, и ухмыляюсь.
Правда, мне всë равно немного стыдно за ту зависть чужому, вашему успеху, за ту зависть, которая иногда выскакивает, как глупый некрасивый прыщик.
Так уж выходит.
Ума палата

У Нарвских ворот в 1945

Это была ранняя осень 1945 года. Полуразрушенный, облезлый город. Дырявые дороги и штаны. Безногие, безрукие, безглазые ветераны в выцветшей, маслянистой форме, с висюльками медалек на острой груди. Папиросы в кривых обожженных губах. Дымок поднимается в светлое, сентябрьское небо, смешиваясь с дымом из труб заводов и кочегарок. Из-за Нарвских ворот, переваливаясь с бока на бок, по неровной дороге, дребезжит трамвай, сотрясая землю до самого сердца. Люди проходят мимо: с авоськами, чемоданами, котомками. Истошно сигналит грузовик, бабка с ягодами в корзинке кричит, оборванцы дети свистят. Я стою на площади со смартфоном в руках. Сети нет. Навигатор не находит спутник. Начинаю фотографировать всё вокруг на телефон. Без интернета эти фотографии бессмысленны. Решил, залью, когда появится сеть. Лет через шестьдесят точно. Заметив мои манипуляции с фотокамерой, глядя на отражение мира в большом экране телефона, ко мне приблизилась девушка. Две косички, выпуклая грудь, синие глаза, приоткрытый от удивления рот с алыми губами. Стоит, моргает длинными ресницами. - А что это у вас? - спрашивает протяжно. - Телефон такой, - отвечаю. И чтобы показаться более значимым, достаю из сумки планшет. Включаю. Двигаю пальцем по экрану. - Хотите, я вас сфотографирую, а потом покажу всему миру? Щëлкнул. Девушка ахнула. - Вы иностранец?! - Я коренной ленинградец, - ляпнул я, вздёрнув подбородок, - мой прадед Зимний брал. Девушка недоверчиво посмотрела на меня, и особенно на мои кроссовки «умбро». - Мой дядя участвовал в октябрьском восстании, ему сорок шесть лет. Я не нашёлся, что ответить, а стал играться с фильтрами «фотошопа», превращая мою собеседницу простушку в викторианскую королевну. Подошёл наш трамвай. Я сказал кондуктору, что мне обязательно нужно попасть в тридцать девятый год, когда ещё была жива Крупская. - Крупская, - сказал я, - моя героиня, - образец ума и всяческой добродетели. Я приду к ней, брошусь к ногам и скажу «Надежда Константиновна, я люблю вас, и хочу посвятить вам свою жизнь!» Пассажиры меня поддержали, а кондуктор так и вовсе заплакала. Только трамвай не поехал в 1939 год, а поехал по проспекту Сатчек, в сторону моей работы. Как известно, утром мне на работу.
Ума палата

Лето

Все говорят, что ты страшная дура, ты говоришь: я конченный пидор.
Как прекрасно, что мы стоим друг друга.
Ты красавица, я Квазимодо. Твоя улыбка покоряет мир. Мой ум не вмещается в коробочку. Я слушаю разных людей, их словечки, как снежинки плавятся на моей горячей коре.
Я жду, когда ты разденешься и раздвинешь ноги. Это лучшая поза в твоей жизни. Мне нравится смотреть глубоко…
Я провожу языком по твоим бëдрам. Чувствую твою дрожь.
Сотый автобус подходит к остановке. Пора завязывать. Длинный человек шагает в арку из рыхлой сублимации весны и времени. Ты стонешь. А он цокает каблуками кроссовок.
Снежинки падают в мой мозг. Твоя улыбка топит чужие акаунты. Твоя улыбка это полный пиздец.
Внутри чëрной Карповки чëрные карпы. Я рассказываю великану, как мне плохо без тебя. Он смеëтся. И я тоже. Я, как буква ë.
Скоро лето. Скоро лето. Скоро лето.
Ума палата

Обнинск

Здравствуй, Коля. Вот я и в Обнинске.
У меня запотело окно. Ни у кого в автобусе не запотело, а у меня запотело. Видимо, У меня горячее дыхание, как у бунинской бабëнки.
Пойду Настюшку искать.
Скоро я стану богатым. Погудим! Сходим в дорогой салон. А не эти твои за тыщу триста.

Ума палата

Анна

В метро столько красивых женщин. Сплошные красавицы. Но я всех игнорирую. Всех. Даже девку, которая бросилась под поезд…
Точнее, не бросилась, но хотела броситься. Я в глазах её синих увидел. Во взоре её драматичном. А точнее, услышал. Она кричала в трубку:
- Лёша, ты пидор. Сука ты и пидор.
Хорошо, что я не граф. Вот, что я подумал.
Ума палата

Рот и пальцы

В метро рядом со мной молодая женщина. От неё пахнет вафлями с карамелью. У неё огромные красные ногти.
Пальцем с огромным красным ногтем она так быстро набивает сообщения на экране смартфона, что кисть превратилась в одну вёрткую юлу.
- Вас зовут Юля? – спросил я вафельную женщину.
Она повернулась и стала шевелить ртом с огромными красными губами.
- Вы так быстро пальцем шурудите, - сказал я, - Что его невозможно разглядеть.
Женщина продолжила шевелить ртом, губами и языком, будто рыба – капля объясняет карасику, что он молодой глупый пиздюк.
- Я уже не такой молодой, - говорю рыбе с красными губами. – Но мне лестно, что вы так.
Она раскрыла рот шире, будто закричала.
Я помотал головой.
- Мне очень нравится, как вы шурудите пальцем, как открываете рот и шевелите губами. Но слышать вас я никак не могу. У меня музыка в наушниках играет громко и хорошо. Тема Ады из «Двадцатого века» Бертолуччи.
И я показал на свои наушники.
Ума палата

Ссыкло (про Ф)

Сижу в метро, слушаю собственные песни, написанные за последние 26 лет на диктофон телефона (с тех пор, как чёрный Лука взял свой чёрный посох).
Песен там целая свалка. Есть всякие: про Сыкунишку ссылко, про Ботексмена, про девочку, которая переспала с крокодилом, а потом выросла и сделала из его шкуры сумку Трусарди, про женщину без ног, что слепо влюбилась в девочку-безручку. Да, про лесбиянок тоже есть. Про жирного мальчика, который застрял в люке около макавто и просидел там 26 лет, и не мог похудеть и вылезти потому, что его подкармливали наггетсами. Песня называется «Наггетсы норма жизни».
Песен, в общем, много.
Но тут (на Петроградской) в вагон вплывает марлин. Ей богу. Сыном клянусь. Реальный марлин. Синий. Нос, что огромная шпага. Тырк, одному в бошку. Лопнула, как коробка томатного сока. Тырк, в другого. Всё в кровище.
А люди сидят, не двигаются. Замерли все, будто ничего нет. Ждут покорно своей судьбы. Марлин этот перебил пол вагона, пока мы до Невского доехали.
Я думаю, как, откуда, почему? Но смотрю, баба напротив сидит. Такая кучерявая. Пожилая, лет сорок. А в руках книжка с картинкой бородача. «Старик и море» написано.
И как я вскочил, как заорал «Ведьма, погань адская»!
А в моих наушниках тем временем моим голосом поют «Сыкло, ссыкунишечка, ссыкло».
Это я, наверное, про Фоку сочинил. Уже и не помню.